Влада Урошевич

НЕВЕСТА ЗМЕЯ

Повесть-сказка

 

Перевод с македонского Ольги Панькиной

 

 

 

Часть первая

 

1.

 

– Уху-ху, – ухал с ветки дуба Старый Филин.

– Когда же ты лопнешь от своего уханья, – проворчала баба Мара, приподнимаясь с низенькой колченогой табуретки около очага. – Кычешь тут, не дай Бог, беду накличешь на нашу голову, чтоб тебе пусто было!

В очаге, нещадно дымя, горело дубовое полено, а в висевшем над ним котелке булькала фасоль. Ветер через трубу загонял дым обратно, острый чад ел слезящиеся глаза.

– У одного царя на голове был рог, – бормотал дед Наум, стараясь в полутьме разобрать слова в толстой, зачитанной, распадающейся на листы книге. – Про этот рог знала только царская мать. Долго царю удавалось его скрывать, но вот однажды позвали к нему цирюльника, чтобы царя того побрить да постричь…

– Тебя бы кто постриг да вместе с ушами! – отозвалась баба Мара. – Лучше пойди погляди, где твоих внуков носит. Господи, что за погодка, лето на дворе, а тут холод такой, да еще ветер поднялся, ох, не к добру это.

Дед Наум вышел на порог и остановился, поглядел в сторону леса.

По горам и долинам, по ущельям и чащам дул порывистый ветер, казалось, кто-то волочит по земле огромную шкуру – пахло первозданной природой – несло козлом, зловонным дыханием и потом диких зверей. По небу плыли облака – огромные жирные животные с тремя хвостами, но без ног. Время от времени, когда между ними открывался кусочек чистого неба, в просвете было видно, как в вышине, размахивая сорванными по пути ветками, кружат на своих метлах голозадые ведьмы.

– Уху-ху, – опять заухал с высокого ореха Старый Филин.

Дед Наум нахмурился. Вернулся в дом, с треском захлопнув за собой дверь. От двери отвалилась доска – дерево сгнило от времени. Дом был хлипкий, старый, того гляди развалится – денег его содержать не было, да и особого желания привести его в порядок со стороны обитателей дома не было тоже.

– Да, погода не для гулянок. Где они шлындают, лоботрясы? Ты сама-то знаешь?

– Гуляют где-то, каждый сам по себе, – откликнулась баба Мара. – Молодые да глупые. Чего ты от них хочешь – Летке шестнадцать, Ивану – восемнадцать. Ветер в голове. А мы в их возрасте какими были?

В это самое время Старый Филин увидел, что по лесной дорожке бежит серая крыса. Она несла срочное послание Хранителю Казны от Королевы Крыс. (Королева требовала, чтобы подданные называли ее «La Reine des rats», но французский прононс давался им тяжело, и они сократили сложную фразу до «Дыра», что властительница считала чистым безобразием и наказывала дерзнувших так ее назвать публичным отсечением хвоста). Старый Филин слетел вниз, вонзил в гонца когти и сожрал его вместе с важным документом. По этой причине он некоторое время больше не ухал – письмо было на толстой бумаге, проглотить которую было нелегко.

Вокруг простирался темный лес, полный оборотней и упырей, весь – сплетение сучковатых кустов и узловатых корней. На опушке чащи стояли деревенские дома, ежась под огромными разлапистыми деревьями, тянувшими ветви к низким крышам. В некоторых домах горел тусклый свет, и за окнами мелькали тени: что там происходило – совершались ли какие-то ужасные языческие обряды и безбожные действа или добропорядочный хозяин, трижды перекрестив, резал к трапезе хлеб – было понятно не вполне.

Из трубы деревенской кузницы вылетали искры – деревенский кузнец Джемо что-то ковал внутри, бил огромным молотом по черной наковальне. Огонь вырывался, молниеносно высовывая руки, будто пытаясь что-то ухватить, отступал, сворачивался в клубок; горячий металл плевался искрами, мутная вода, в которую кузнец совал раскаленное железо, отчаянно шипела, клокоча от боли. Снаружи, на крыше вокруг трубы кузницы сидели мелкие домашние духи – домовые с косматыми ослиными ушами и черными мотоциклетными очками на лбу. Они на лету ловили летучих мышей, обрывали им крылья и бросали вниз через трубу в горн. Крылья попадали прямо в огонь, становившийся от этого то зеленым, то синим, то фиолетовым.

Коваль бранился, плевал на жаркие угли, чтобы прогнать порчу, при этом ругаясь по-цыгански, по-турецки, по-венгерски, по-испански и иногда по-македонски.

Здесь же сидел Иван, внимательно наблюдая, как на наковальне появляется нечто, напоминающее стальной треножник.

– Это что, подставка под котел? – спросил Иван, показывая на один из медных котлов, стоявших в углу кузницы.

Котлы, соединенные между собой трубками, были вставлены в ячейки решетки – творения рук Джемо. Кроме котлов, железными обручами были охвачены и разного рода и размера склянки. Все было устроено так, чтобы пары от жидкостей, кипящих в этих сосудах, могли смешиваться между собой.

Джемо пробормотал что-то, что можно было принять за согласие с предположением Ивана.

– Нет, я все-таки не понимаю, – настаивал любопытный Иван, – на что такое чудо?

– Я же тебе уже говорил, – прервал его Джемо. – Чтобы водку гнать!

Иван кивнул головой в знак согласия, но на самом деле ответ кузнеца его не убедил – он прекрасно знал, как гонят водку, и потому никак не мог увязать эту непонятную конструкцию с обычными самогонными аппаратами, вокруг которых каждую осень холодными ночами сидели мужики, ожидая, когда из носика потекут первые, самые крепкие капли первача.

– Во всяком случае, так мне объяснили, – добавил вдруг кузнец. – Ну, те, которые мне его заказали, говорили – чтоб водку гнать. А там, кто их знает!

Тут Джемо огляделся кругом, чтобы проверить, нет ли поблизости кого, кто мог бы его услышать.

– Иди домой. Поздно уже, завтра продолжим.

Иван знал, что Джемо выгоняет его из кузни, потому что на очереди у него была работа, которой он не хотел заниматься при других; он встал, махнул рукой, мол – пока – и вышел.

Когда Джемо остался один, он достал из кучи наваленных в беспорядке вещей почерневший глиняный горшок и осторожно обтер его мокрой тряпкой. На горшке показался рисунок, нацарапанный чем-то острым вроде шила – изображение того предмета, который он должен был изготовить. Кузнец принялся пальцами мерить расстояния между отдельными котлами и в этот момент почувствовал, что в кузнице он не один – кто-то застил ему свет.

Он обернулся: между ним и очагом стояла темная фигура. Джемо поднес руку ко лбу: перед ним был высокий человек в длинной накидке, из-под которой были видны только блестящие черные туфли. В правой руке вошедший держал продолговатую черную коробку.

– Как дела, мастер? Надеюсь, работа продвигается? – спросил незваный гость.

Джемо пожал плечами, неопределенно развел руками, потом указал на конструкцию с котлами.

– А… мм, делаю, – сказал кузнец. – Скоро будет готово.

– Я проходил мимо, дай, думаю, загляну, спрошу, – объяснил высокий свое неожиданное появление. – Побыстрей можно?

– Ладно… ладно, постараюсь побыстрее, – ответил Джемо и наклонился, раздувая угли большим кузнечным мехом.

– Да, ты уж смотри, постарайся, – услышал Джемо слова ночного посетителя, а когда поднял голову от огня и посмотрел на то место, где тот еще недавно стоял, его уже не было.

Джемо наклонился, подхватил длинными кузнечными щипцами раскаленную на огне железяку, плюнул на нее и бросил в лохань с водой. Потом подошел к дверям кузни и посмотрел вокруг: на улице никого не было. По шкуре ночи ползли мурашки – ночь ежилась, как огромный, только наполовину прирученный зверь, которого гладит неведомая рука; по стеблям растений, по листьям, по влажным трещинам мудрых камней тек трепещущий страх.

В лесу заверещало какое-то животное – наверняка это был последний его крик перед тем, как исчезнуть в чьих-то челюстях.

Королева крыс послала дозорного посмотреть, почему не возвращается предыдущий гонец, но когда тот торопливо бежал через лесную полянку, его заметил Старый Филин и, не размышляя особо, почему крысы так разбегались ночью, с удовольствием сожрал и его.

 

2.

 

В своей роскошной пещере на вершине горы проснулся Зеленый Змей. Он целый день спал, дремал, потом просыпался, но никак не мог разгуляться, его опять охватывала лень, он переворачивался на другой бок, накрывался овчиной. Настроение у него было мрачное – встать не было сил, им овладела вялость, ничего не хотелось, и в душе у него расползалось чувство неудовлетворенности.

В какой-то момент змей попробовал было почитать. Нашел «Первобытную мифологию» Люсьена Леви-Брюля и открыл ее на четвертой главе «Сила мифа и ее последствия». Но когда он дошел до места, где говорилось, что «значение мифа – прежде всего в его эзотерическом смысле», им опять овладела скука, он отложил книгу и поплелся к выходу из пещеры.

Внизу, на склонах горы, на покрытых лесом холмах и в долинах, все уже потонуло во мраке. Зеленый Змей втянул в себя воздух: в нем смешивались запахи растений, животных и, пусть слабо, но ощущалось и присутствие людей. Змей отчетливо различал эти запахи – по ним он совершенно уверенно мог определить, бежит ли по лесу серна или кабан, чьи это гнезда на скалах – диких голубей или орлов-стервятников. Сверху он видел огни домов, ощущал запах дыма, поднимавшегося над печными трубами.

Потихоньку, мало-помалу, в нем стало пробуждаться желание вмешаться в чужую жизнь, которая происходила по неведомым ему законам, нырнуть в темные просторы, пуститься на авантюру. Змей подошел к самому краю нависавшей над пропастью скалы, приподнялся и оттолкнулся.

– Грозомооооор, – выкрикнул он боевой клич своего братства.

Ночь, ни жива, ни мертва, слушала этот вопль, донесшийся из непроглядной темноты.

Один только миг змей падал в мрачную бездну, потом распустил крылья: в воздухе его тело приняло свой истинный облик, стало невесомым, приобрело плавность линий. Мускулы напряглись, он опять ощутил свою силу, несколько раз взмахнул крыльями, потом спикировал вниз (внииииииз!), используя вихрящиеся потоки, которыми холодный горный воздух с высоты стекал в долину.

Он летел над верхушками деревьев, прислушиваясь к движению животных в чаще. Кончиком носа он следил за их запахами, вдыхая испарения их свалявшихся шкур, чувствуя их потный страх, обоняя выделения желез истекающих похотью самок, вонь выпотрошенной требухи. До последней жилки его наполнило вдруг возникшее возбуждение: он был жив, был частью жизни вокруг себя, был готов встретить любую опасность, ответить на любой вызов.

Зеленый Змей скользил по невидимым, едва ощутимым воздушным ямам, кружил над лесистыми холмами, снижался, слетая в слои густого застоявшегося запаха долин, все более проникаясь наслаждением от осознания своей власти над пространством, потом с силой махал крыльями, получая безмерное удовольствие от усилия, от преодоления сопротивления нисходящих потоков воздуха, тянувших его вниз.

Сидя на ветке столетнего ореха, Старый Филин со смаком равномерно ухал.

– Уху-ху, – издал он очередной крик и, подождав несколько мгновений, уже был готов разразиться следующим, но в последний момент передумал. Над ним пронеслась громадная черная тень, он втянул голову и замолчал. Многолетний опыт подсказал ему, что благоразумнее будет не выдавать себя. Филин почувствовал воздушный удар от крыльев пролетевшего над ним гигантского существа, посмотрел вослед непрозрачной массе, очертившейся в светлом небе и тут же пропавшей за верхушками деревьев.

– Уху-ху, – с вызовом заухал он вдогонку змею, – ну что, поймал меня? Кончилось ваше змеиное время!

Зеленый Змей услышал нахальный выкрик, в ответ он испустил ужасающий язык пламени и пообещал себе в один прекрасный день устроить Старому Филину крайне неприятный сюрприз. Перешептывания о том, что времена змеев миновали, ширились по всей округе, и до Зеленого Змея эти разговоры дошли уже давно. Змей знал, что, к сожалению, часть истины в них была – все больше становилось пещер, о которых ходили легенды, что в них некогда жили змеи, и которые теперь зияли пустотой. Зеленый Змей знал и причину: змеев все меньше привлекали змеихи – самки своего собственного рода, все чаще змеи заглядывались на человеческих самок. Исчезали едва вошедшие в возраст девушки, а то и заневестившиеся молодухи из горных сел, и люди поговаривали, что их уносили змеи, хотя были и такие, кто сомневались в этих россказнях. Эти качали головами и намекали на прежних возлюбленных похищенных девиц, а также на возможный отъезд в Америку.

Но потомства от этих связей быть не могло. Украденные девушки становились любовницами змеев, змеевницами, и в свои села уже не возвращались никогда. Иногда, через много лет после исчезновения молодухи, где-нибудь в расселине между скал находили женское тело, и разговоры о похищениях вспыхивали с новой силой.

Зеленый Змей вспомнил о нескольких своих приключениях такого рода – все они завершились трагически: или несчастная невеста прыгала со скалы так и не войдя в пещеру в первый же вечер после похищения, или через некоторое время, уже, казалось бы, примирившись с судьбой, пыталась коварно подбросить цикуты в сваренный ею вкуснейший зеленый суп, так что ему приходилось принимать неприятное решение и избавляться от нее самым решительным образом.

– Женщины, – с ностальгией пробормотал Зеленый Змей. – Женщины… Этот их запах…

Он летел над вершинами скалистых гор, в облике которых было нечто от стародавних времен – скалы походили на разрушенные башни, остатки стен и на гигантские лестницы, напрасно поднимавшиеся в небо. Он свернул к холмам, опустился пониже, описал круг над притихшими домиками с соломенными крышами и тут заметил фигурку девушки, спешившей по тропинке.

Он затрепетал, увидев линию покатых плеч, гибкую талию, зад, подпрыгивавший в игривом ритме. Под ложечкой у него вдруг стало пусто, по хребту пробежали мурашки.

Он свернул крылья и стал падать вниз, как камень, катящийся с горной вершины в пропасть.

 

3.

 

Иван вошел в дом. Щурясь, он пытался рассмотреть хоть что-то среди клубов дыма, носившихся над очагом, и сразу понял, что произошло нечто необычное. Баба Мара сидела на корточках перед очагом и кидала в пламя какие-то лоскутки, семечки, козьи копытца, маковые коробочки, хвосты ящериц, пучки барсучьей шерсти, корешки горицвета и даже порошок из сушеных пятачков дикого кабана. От всего этого в комнате подымался жуткий смрад.

– Мы тут задохнемся все, – орал дед Наум, размахивая руками. – Мочи нет, достала уже своей ворожбой!

– Я ему покажу, – верещала баба Мара. – Будь он трижды змей, я на него такую порчу наведу, что он у меня враз сдохнет!

Она подняла руки, развела их, будто пытаясь обнять облако дыма, закрыла глаза и завопила не своим голосом:

– Летела белая птица над белым полем. Обернулась птица черным вороном, принесла она черную весть в черную пещеру проклятого змея. Чтоб ему света белого не видеть, пить воду гнилую, в которой живет старая жаба с каменным сердцем и железной печенью, с ледяными глазами и огненными зубами. Да чтобы скакнула та жаба ему в горло, влезла в брюхо, требуху ему проела, да из задницы вылезла. Пусть сила его покинет…

– Хватит, – рявкнул дед Наум. – Перестань ты, весь дом своей волшбой и ворожбой изгадишь, ввек потом не отчистим!

– …сила его покинет, – вдохновенно продолжала баба Мара, – лихоманка его одолеет, пусть его мором выморит, жаром выжарит. Мать земля, не дай ему убежать. Отец огонь, хватай его, держи его! Чтоб и могилы его не знать, чтоб и след его потерять! Чтоб ему на гумне в полночь с мертвецами пляски плясать! Чтоб он на завтрак щелок хлебал, на обед подковы грыз, на ужин ржавые гвозди жрал! Сойди вниз – молк, молк; пойди вверх – волк, волк; топчи змея – толк, толк. Дрррр – дохлый осел!

Клубы дыма вились над раскаленными углями, собирались в брови, усы – из испарений, поднимавшихся над очагом, показалось чье-то лицо, оно шевелило губами, но слов не было слышно. Дух Очага как будто хотел что-то сказать, предупредить о чем-то, упредить – но момент для его появления был выбран неудачно, в доме было неспокойно, сквозь дымоход дули злые ветры, сквозняк только усиливал неразбериху.

Дед Наум троекратно перекрестился. Дух Очага исчез.

Ошарашенный Иван стоял посреди комнаты.

– Украли нашу Летку, – голосила баба Мара. – Схватил и унес, ой, лихо! Порази его, Боже, на куски изруби, в камень обрати, Господи, чтоб его разорвало, чтоб он пропал, чтобы ему света белого не видеть…

– Погоди, – прервал ее Иван. – Откуда ты знаешь…

– Люди сказали, ой, ой, пришли недавно люди, они, говорят, шли, не знаю, что за люди, вроде коробейники, шли по дороге, а впереди – наша красавица, кровинушка моя, и вдруг откуда ни возьмись, ой, горе мне, – слетел на нее змей, схватил, ой, ой и уволок, улетел куда-то, и след его простыл, улетел с нею, красавицей нашей, ой, ой, улетел, сквернавец, будто его и не было…

– Я его убью, – воскликнул Иван, – голыми руками удавлю, дух из него вышибу!

– Змея голыми руками не одолеть, – сказал дед Наум. – Сперва надо село поднять, людей собрать, подмоги попросить…

– Нет, – отрезал Иван, – ты, если хочешь, народ подымай, а я один пойду.

– Ой, лихо мне, – взвизгнула баба Мара, – теперь обоих потеряем. Не уберегли мы вас, как обещали вашим отцу с матерью, сиротинушки вы мои, когда они на край света отправились, в Америку уехали, на чужбину подались, потерялись за семью морями, за семью долами, за семью горами, в сторонке чужедальней!

– Нечего тут по живым причитать, – повернулся к ней дед Наум. – Подумаем, что сделать можно, как Летке помочь, а сперва народ соберем, поговорим, покумекаем. Погоди немного, мы этого так не оставим, не дадим нашу внучку, нашу Летку в обиду!

Иван метался по комнате, что-то искал, ругался сквозь зубы, роясь в темных углах.

– Шелом, – сказал дед Наум. – Может, шелом возьмешь.

– Не поможет, – ответил Иван, – не поможет шлем. Против змея шлем бестолку.

– Самострел, – сказал дед Наум. – Тут где-то самострел был. Только стрел к нему нет… И ремень у колчана порвался.

– Тесак, – пробормотал Иван. – Где тот большой тесак?

– Вот он, – подала оружие баба Мара. – Поржавел маленько, но если сгодится…

Но когда Иван взял тесак, то увидел, что деревянная ручка у него совершенно сгнила и не держит лезвие; он бросил тесак в угол и взял пастуший посох.

– Возьми подзорную трубу, – догадалась баба Мара. – Вдруг за моря плыть на челне каком, пригодится.

– Вот женщина, не живут змеи по морям, в горах только, – осердился дед Наум.

– Ну, всякое случается. А с подзорной-то трубой ты змея издалека увидишь. Можно его приблизить, разглядеть как следует, а самому как раз непримеченным остаться! Возьми ее с собой, внучек, все-таки не с пустыми руками пойдешь!

Иван взял большую раздвижную подзорную трубу, она была медная, сочленения ее покрылись зеленой патиной от долгого лежания в сыром углу, но на крайнем, самом широком звене все еще была видна потертая вязь арабского письма.

– Прихвати и поесть в дорогу. Кто знает, где тебя ночь застанет, где рассвет увидишь, – хлопотала баба Мара.

Иван привязал к поясу мешочек для огнива с кресалом, кремнем и горстью сухого трута внутри, взял котомку, положил в нее два каравая хлеба, завернул в чистую тряпочку немного соли, в другую тряпочку насыпал жгучего красного перца крупного помола, взял с полки круг твердого как камень сухого сыра. Потом достал из ларя попону козьей кожи, которой когда-то в дороге накрывали лошадей, чтобы те не простыли, скатал ее и привязал поверх котомки.

– Еще бы палицу, – сказала баба Мара. – Змея надо палицей бить, так знающие люди говорят.

– Лучше булаву, – сказал дед Наум. – Но чего нет, того нет. Сейчас настоящего оружия днем с огнем не найдешь, что попортилось, а что вовсе пропало.

Иван молчал. Он надел на плечи котомку, обернулся, осмотрел комнату, направился к двери. Потом передумал, вернулся, поцеловал бабушку и дедушку и пообещал:

– Без Летки не вернусь. Ну, с Богом.

 

4.

 

Тьму на улице рвала на части невесть откуда налетевшая буря. Из леса доносились крики и вопли – нечистая сила носилась в ночи, ловя все, что попадалось ей под руку, перекликалась, договаривалась о новых пакостях. Неупокоившиеся души мертвецов хныкали, заглушая рев ветра, скулили, то вдруг верещали, будто поросята, которых собирались резать, роптали на свою судьбу, пеняли кому-то.

Иван шел неспешным шагом по лесной тропинке, прислушиваясь к голосам – некоторые были ему понятны, некоторые нет: всяких упырей хватало в лесу, видимых, невидимых, на любой вкус.

– Уху-ху, – заухал Старый Филин, сидевший на развесистом ореховом дереве. – Что за человек, куда его понесло одного в такую темень да непогодь.

В это время по тропинке пробежал новый посланник, которого Королева Крыс отправила узнать, что случилось с предыдущими гонцами. Старый Филин пустился за ним, летя над самой землей, и схватил бы, не замахнись на него Иван своим посохом; Филин в последний момент резко свернул с курса, захлопал крыльями, оставляя за собой два-три кружащихся во тьме пера.

– Уф, – выдохнул крыс, поднявшись на задние лапки. – Здорово у тебя получилось. Благодарствую. Великолепный бэкхэнд, – щегольнул он модным словечком из теннисного обихода.

Иван ничего не понимал в теннисе – в детстве он больше играл в лапту, – но понимал язык животных. Этот дар был у него от родителей – те умели разговаривать не только с животными, но даже и с деревьями – теми, что постарше, и с большими камнями.

– Ты сам-то чего в лес забрался, – спросил крыс. – Тоже мне, умник, нашел время для прогулок.

Иван пробормотал что-то про змея и вдруг осознал, что он и вправду собрался в дорогу в спешке, даже не расспросив, где искать похитителя. Теперь он подумал, что вообще-то неплохо бы было, чтобы кто-нибудь подсказал ему, куда идти. Он надеялся, что этот шныряющий везде ночной зверек знает о местонахождении ворюги с крыльями.

– Ах, этот, которого мы Зеленым зовем?

– Он мою сестру унес, – сухо сказал Иван.

– И ты за ней отправился? – спросил крыс с деланным сочувствием в голосе. – Нелегко тебе придется. Он далеко живет, в горах. В какой-то пещере, как я слышал.

– Где бы он ни жил, ему несдобровать. Я его все равно найду.

– Послушай, – сказал крыс, немного подумав. – Возьми меня с собой. Я тебе пригожусь.

С большого ореха недовольно и обиженно заухал Старый Филин. Он, очевидно, не отказался от мысли полакомиться гонцом Королевы Крыс и ждал только, когда человек уйдет.

– Ты же, вроде, куда-то спешил, – сказал Иван. – Я так понял, ты на задании, срочном.

– Другого пошлют, как увидят, что меня нет. Да и не нравится мне по ночам по лесу шастать. Так что, возьмешь?

Иван развязал мешок с огнивом и, подняв крыса за хвост, сунул внутрь.

– Эй, чего это тут у тебя? – спросил длиннохвостый, устраиваясь поудобнее.

Иван объяснил ему, что это принадлежности, чтобы разжечь огонь, и вкратце описал взаимодействие огнива, кремня и трута. Крыса это не слишком воодушевило, он сдвинул в сторону твердые предметы, обнюхал трут и примостился рядом.

– Отправляемся, – запищал он. – Восточный экспресс отходит в пять пятнадцать!

Иван пошел дальше по лесу. В темноте сучья деревьев тянулись к тропинке, будто желая схватить одинокого путника. Ветра не было, но лес шумел – такое впечатление, что сквозь него все время кто-то продирался, с хрустом ломались сухие ветки, шуршала прошлогодняя листва, кто-то с кем-то перешептывался, ехидно и злобно обрывал собеседника, строил заговоры, готовил злодейства, обдумывал всяческие черные дела, издевался за спиной. Огромные деревья скрипели, стонали, жаловались на свои тяготы. Невидимые существа загадывали сами себе загадки, рассказывали байки и побасенки, тянули колыбельные песни, кому-то угрожали, дребезжащими голосами расписывали свои страхи, страдания и невзгоды. Время от времени раздавался визг: какое-то животное просыпалось от страшного сна; ему снилось, что его рвут на части острые клыки – а может быть, эти клыки и вправду смыкались на его горле. Лес не спал, он все время был в движении: то исходил предсмертными воплями, то сладострастно сопел и пыхтел, то крался, таился, бежал, прятался от опасности, отчаянно улепетывал, скрипел зубами, смердел течной самкой, истекал кровью, дрожал в вечной тревоге, до судорог.

– Уху, уху, – закричал вдалеке Старый Филин. – Этот дурак, который думает, что победит Змея, утащил у меня крысу.

Иван шел по местам, которые он еще более или менее знал: Душегубское, Головорезовка, Кожодерово. Иногда он добирался досюда, когда ездил рубить дрова, косить дальние луга или собирать каштаны. Да, это были еще известные края, но это никоим образом не означало, что они были безопасны. Раньше он приходил сюда не один, а с друзьями и всегда днем. Теперь же все было иначе: время было самое что ни на есть жуткое, поганое время для крещеной души. Всюду следили, подстерегали глаза – то неясный отсвет на секунду блеснет за кустами, то скользнет меж деревьев чья-то тень; неведомо кто прятался в лесу, готовый наброситься, вцепиться когтями, разорвать на куски.

Знакомые места в темноте приобретали другую глубину, пугающие размеры, угрожающую форму. За каждым поворотом тропинки мерещилось чье-то едва ощутимое присутствие. Почему закачался листок, хотя, вроде бы, никто не проходил рядом, почему хрустнула сухая ветка, если на нее никто не наступал, почему замолчала ночная птица, будто заметила нечто, чего она никогда раньше не видела?

Тропинка становилась все более мягкой, земля все более сырой. Иван знал, что он приближается к Мертвой Воде – краю, вечно накрытому болезнетворными испарениями, затянутому ядовитыми туманами. Влага сочилась отовсюду, липкая почва хлюпала под ногами, между стволами в чаще таились коварные бочажки, полные закисшей, склизкой, застоявшейся воды. Говорили, что тут есть места, где могли потонуть даже большие животные – мох и гнилые листья раздавались, а потом медленно смыкались над несчастным существом, и никто никогда больше не отыскал бы и его следа. И над всем этим носилось нечто омерзительно жуткое и зловещее, тени – не тени, а какие-то страшилища, чтоб им пусто было!

Иван теперь шел осторожнее. Он старался ступать как можно тише и поминутно озирался. Из кустов донесся какой-то звук – Ивану показалось, как будто кто-то ехидно хохотнул. Потом такой же смешок раздался с другой стороны тропинки. Спереди, сзади, отовсюду раздавался смех, похоже, некто заранее радовался легкой добыче, злобствовал и не мог сдержать ликования. Иван в нерешительности остановился. В следующий момент что-то прыгнуло ему на закорки, сцапало, охватило ногами и руками, оседлало.

Первое, что почувствовал Иван, было ужасное зловоние.

От существа, навалившегося на него, шибало тиной и гнилью, несло козлом. Иван сразу понял, что это была кикимора болотная, скудоумное существо из какой-нибудь канавы, шутиха гороховая, которую хлебом не корми – дай ночью подкрасться к одинокому путнику и вскочить тому на спину, присосаться клещом. Иван попытался отлепить от себя тонкие руки и ноги, сжимавшие его, но кикимора не отпускала.

– Нно-о-о! – просипела кикимора, и Иван, хочешь, не хочешь, понесся по тропинке.

Иван знал, что кикимора заставляет своих жертв бежать, покуда у тех хватает сил, загоняя их до смерти. Он слыхал рассказы о людях, найденных бездыханными вдалеке от дома без всяких признаков насильственной смерти, кроме синяков на теле от сжимавших их рук и ног и пены на губах от безумного бега.

– Нно-о-о! – повторяла кикимора, и Ивану приходилось исполнять приказания, потому что неумолимая наездница стискивала его все сильнее.

Во время бега Иван пытался хитростью избавиться от седока – подныривал под низкие ветки в надежде, что кикимора разобьет себе голову о какую-нибудь из них. Внезапно останавливался на бегу, сворачивал, ожидая, что кикимора кубарем скатится с него при резкой смене направления; спрыгивал со всего размаха с огромных валунов, падал на спину – но косматая нечисть на его хитрости не велась, держалась крепко, вцепившись в Ивана ногтями, и только понукала его, чтобы он бежал все быстрее и быстрее.

Иван попытался бежать размеренно, следя за дыханием – он понимал, что должен сохранить рассудок и не дать себя загнать. Почва в лесу становилась все более набухшей от воды и зыбкой, грязь чавкала под ногами, а сидевшая на нем верхом болотная кикимора все погоняла его.

– Нно-о-о! – верещала кикимора, хохоча как безумная.

– Отпусти меня, – попросил, задыхаясь, Иван. – Пусти, хватит, покатал тебя!

– И не подумаю, – хрипела довольная кикимора. – Про отпустить и речи быть не может, ты лошадка добрая, да уж, доо-брая. Давай, вперед! Нно-о-о!

Иван теперь бежал в гору, дышал тяжело, он чувствовал, что выбивается из сил, и понимал, что надо срочно что-то придумать, чтобы освободиться от безжалостной наездницы. Будто прочитав его мысли, кикимора сильнее вонзила ногти ему в грудь и в живот, заставляя его бежать еще быстрее.

Хуже всего было то, что Иван не мог даже глубоко дышать – вонища, исходившая от волос кикиморы, была невыносимо тошнотворной. От кикиморы разило болотом, ядовитыми грибами, падалью; ее зловонное дыхание отдавало тухлятиной и гнилой рыбой. Внезапно ко всему этому смраду добавился еще один запах: запах гари. Иван сначала подумал, что загорелся лес, но тут же понял, что пахнет палеными волосами.

– Эй, эй, – завопила кикимора, – это еще что за дела! Ты чего это задумал, паршивец!

Тут Иван понял, что на теле кикиморы горит шерсть; в следующий момент кикимора взвизгнула, отпустила Ивана, плюхнулась на землю и кубарем покатилась к лесному болотцу, сопровождаемая клубами едкого дыма.

Кикимора залезла в черную жижу, так что на поверхности виднелась только ее голова, и принялась фыркать, хрюкать и шмыгать носом.

– Ты что, рехнулся, – негодующе заорала она на Ивана. – Совсем с катушек слетел! Погоди, я тебя ужо достану, ты у меня еще попляшешь! Разве так можно, скотина ты этакая!

Вода вокруг нее бурлила, пузырилась и пенилась; кикимора, вне себя от злобы, неистовствовала и бранилась, плюясь и колотя руками по болотной ряске.

Иван огляделся вокруг и увидел вблизи толстую суковатую палку. Он схватил ее и запустил в сторону беснующейся нечисти, но когда палка шлепнулась о воду, кикиморы там уже не было – мерзавка исчезла в липкой грязи.

– Сработало, – сказал крыс, высовываясь из мешка. – Здорово, чиркнешь раз-другой на этот сушеный гриб, и готово – огонь!

– Мог бы и пораньше дотумкать, – сказал Иван. – Я чуть не сдох бегамши.

– Я думал, вы с ней приятели, – парировал крыс. – Откуда мне знать, кто она тебе… Вот так вот среди леса, откуда ни возьмись, раз, и на спину! Так это кикимора была?

 

5.

 

Проспав несколько предрассветных часов в заброшенной кошаре, Иван продолжил путь.

Сторона, по которой он двигался, вся была покрыта низким стлаником, зарослями можжевельника, полегшего от ветра, распластавшегося по земле, ни дать ни взять мохнатые лапы пауков-косиножек. Между кустами затейливо вились тропинки, протоптанные какими-то животными; дорожки то расходились, разбегались друг от друга, то, передумав, вновь сливались. Местность будто задавала путнику задачки – решишь одну и получишь… что? ничего, только новую загадку.

На плече у Ивана сидел крыс и напряженно молчал.

– Что есть-то сегодня будем, – спросил он, наконец, поднимаясь на задние лапки.

– Чего-нибудь найдем, – ответил Иван, – всегда хоть что-то, да находится.

– Всегда? Ответ крысу, очевидно, не понравился. – Это твое правило во всех случаях действует, или есть исключения?

– Очень уж ты умничаешь, – сказал Иван. – Кстати, я не спросил, тебя как звать-то?

– Mus Rattus! – не без гордости ответил крыс. – Это мое латинское название.

– Необычное, – заметил Иван. – А может, можно как-нибудь покороче, скажем, Муся?

Крыс никак не прокомментировал это предложение, притворившись, будто и вовсе его не слышал.

Можжевеловые кусты становились все реже, и Иван очутился на прогалине. Полянка на склоне небольшого холма была покрыта высокой шелковистой травой, стелившейся по ветру. В траве то тут, то там встречались кучи камней: почерневших, покрытых разводами лишайников. Они, похоже, некогда обозначали что-то, несли некий смысл – что-то сообщали, на что-то указывали, о чем-то предупреждали – но потом смысл этот потерялся, а может, содержание сообщения устарело, или его значение изменилось, а камни так и остались лежать бессмысленными громадными кучами, и уже не было возможности объяснить или понять, зачем они здесь.

– Интересно, к чему тут эти кучи? – спросил Иван, приостанавливаясь и с недоверием глядя на невразумительные знаки.

– Что-то в этом роде я видел на севере, в Скандинавии. Не совсем такие, но весьма похожие. В стародавние времена такие курганы насыпали и использовали для обрядов инициации.

– Чего, какая такая Скандинавия, – изумленно протянул Иван. – И что это за обряды ини-цици-мации?

Крыс в отчаянии поднял передние лапки.

– Ты в какой школе учился? – спросил он укоризненно. – Ни географии не знаешь, ни антропологии! Леви-Брюля от Леви-Стросса не отличишь! Полный ноль!

– Я ходил одно время в школу, была у нас в деревне, – сказал Иван, – а потом не стало ее, сгорела. А учитель с какими-то разбойниками ушел.

– Что за страна, – пропищал крыс. – Когда же вы, наконец, Европой станете!

Чем ближе путники подходили к каменным громадам, тем явственней проступали на наваленных камнях следы человеческих рук – то, что поначалу казалось узором из лишайника и мха, теперь становилось углублением от некогда выбитого знака, линии сплетались в письмена, остатки сложных рисунков или чертежей. То тут, то там валялись обломки статуй – ноги, руки, головы – но все разбитые, едва угадываемые, почти несуществующие. Все было набросано в беспорядке, казалось, что после разрушения кто-то хотел немного разобрать камни, может быть, для того, чтобы употребить их на что-то другое, но у него не хватило ни времени, ни воли, ни сил.

Иван пробирался между наваленных громад, раздвигая кусты, выросшие в прогалинах между курганами. Все сильнее пахло истлевшей древесиной, сгнившими плодами, затхлостью медвежьей берлоги. Вокруг росли кривые, корявые, в наростах, деревья; место было темное, окружающие холмы закрывали его от солнечных лучей. Несколько родников ручейками изливались вниз по склону. В грязи около воды виднелись отпечатки лап: какие-то животные проходили здесь, но какие – понять было трудно. Вокруг растекалась тошнотворная вонь от разлагающихся в грязи полусгнивших растений, но было и еще что-то, скрытое, непонятное, угрожающее.

Вдруг гнетущий тяжелый смрад остро прорезал горьковатый, но здоровый запах.

– Дым, – пропищал Mus Rattus. – Костер жгут.

Иван сбавил шаг. Если кто-то развел костер, значит, ему есть, что на нем жарить. А то, что жарится, наверняка украдено, раз готовится здесь, в этом пустынном месте. Он двигался осторожно, стараясь не наделать шума. Запах дыма вел к расщелине, а потом стал спускаться в тенистую долину, заросшую густым лесом. Иван отметил про себя, что вокруг потемнело, смерклось, как перед дождем. С деревьев свисали густые бороды, камни обросли мхом; все тонуло в мутной серости – будто ты оказался на дне реки, где вместо воздуха была тинистая вода. Оскальзываясь и сползая, Иван с трудом добрался до скалы, нависавшей над долиной. К скале водой нанесло плоских плитчатых сланцев, он забрался на них и, встав на колени и опершись руками на холодное тело скалы, прячась за листьями папоротника, он осторожно вытянул голову и посмотрел вниз.

На небольшой полянке на дне долины на скользких округлых валунах сидели три голые женщины. Они были молоды и красивы; их нежная кожа казалась мягкой, как спелый персик. Иван жадно глядел на красавиц. Они вели себя совершенно естественно, как будто никогда в жизни и не носили никакой одежды. Их груди плавно подпрыгивали при движении; у одной из них соски были большие, как выпученные глаза. Взгляд Ивана скользил по их телам: у них были крепкие ляжки, твердые яблочные зады. Вернее сказать, только у одной зад был действительно круглым и яблочным – у остальных они были больше похожи на груши. У двоих кожа была светлая и розовая; у третьей кожа была малость потемнее, будто она загорала на солнце.

Женщины расположились вокруг костра. На огне, на железном треножнике стоял горшок. В горшке что-то булькало.

– Классика, – пискнул Ивану на ухо крыс, который, по-видимому, с не меньшим любопытством наблюдал за происходящим. – Три мойры. Дело известное.

Иван знаком показал ему, чтобы тот замолчал.

Одна из трех бесстыдниц, та, загорелая, положила в горшок пучок травы и запела:

 

И для каши есть горшок,

и приварка есть мешок.

Все, что нужно, я добыла:

петуха я оскопила,

что попался по пути –

ему было не уйти.

Есть еще крысиный хвост,

ведь у нас сейчас не пост!

Оп-па! Их-ха!

 

В ответ на ее песню из огня взвились языки пламени – как будто четыре толстых червяка обхватили горшок, пытаясь запрыгнуть в него, испугались того, что ждало их внутри, выдохнули по облачку дыма и поспешили назад в костер. Выставив зад в сторону Ивана, одна из трех лесных поварих – та, у которой эта часть тела была самой яблочной – наклонилась над горшком. Она бросила в него горсть ягод; горшок заклокотал, на поверхности варева появились пенные гребешки, показалось что-то вроде взлохмаченной башки какого-то большеголового карлика, у которого вместо волос были пиявки, и опять пропало в облаке сиренево-оранжевого пара.

Женщина запела:

 

Эй, мешай, да пуще, пуще,

чтобы каша стала гуще!

Положи побольше сала,

в каше сала слишком мало!

Кинь туда поганок кучку,

красных мухоморов ложку,

шелудивую брось сучку

и ободранную кошку.

У горшка отбили ручку –

так держи его за ножку!

У-у-у, вот так!

 

Она долила черпаком в горшок какой-то мутной жидкости: горшок начал расти, разбухать и стал размером с котел. Из его нутра показалась лапка с шестью розовыми пальцами, попыталась ухватить что-то в воздухе, подрыгалась, подрыгалась и исчезла. Котел снова уменьшился, превратился обратно в горшок.

В кронах деревьев, склонившихся над долиной, внезапно зашумел невесть откуда налетевший ветер. С ветки сорвался лист, медленно закружился и упал прямо в горшок. Над горшком засиял золотистый свет.

Голые поварихи победно завопили и заплясали вокруг костра. Одна из них, та, у которой грудь пялилась на происходящее темными глазами сосков, затопотала ногами и запела:

 

Воробей летает ловкий,

Клювик есть, но нет головки,

Запеку его в духовке

И добавлю желчь коровки,

Двух мышей из мышеловки,

Муравья и паука

И мальчишку-дурака!

 

Варево в горшке закипало, и горшок понемногу поднимался в воздух – теперь он покачивался в нескольких пядях над треножником, не опираясь на него, без всякой поддержки, а из его дна потянулись, вырастая, как побеги какого-то ползучего растения, прозрачные и студенистые корни. Над горшком в клубах пара стал раскрываться – сперва как неясное отражение огня, а потом все более отчетливо – рот, внутри которого подрагивал красный и развратный язык.

Потрясенный увиденным, Иван высунулся немного подальше, чтобы было лучше видно, но в этот момент рыхлая земля под кучей сланца, на которую он забрался, подалась, осыпалась, и целый поток вырванных с корнем папоротников, бузины и мелких камешков хлынул в долину вместе с обезумевшим Иваном.

– О-о, мужчина! – закричали голозадые. – Ух ты!

Пытаясь хоть как-то притормозить безудержный оползень, Иван вскочил на ноги, споткнулся, чуть не упал, замахал руками, будто пытаясь взлететь, запнулся, опять чуть было не полетел кубарем вниз, но устоял, собрался с духом и остановился.

– Шпион! – заверещала одна из голых красавиц. – Лазутчик!

– На кого работаешь? – напустилась на него другая, с задом как яблоко. – Кто тебе платит?

Смуглянка с черными распущенными волосами, шевелящимися, как клубок змей, ткнула руку в сторону Ивана обвинительным жестом.

– Признавайся!

Иван стоял, оторопев, будто пораженный громом. Он был похож на человека, который никак не может пробудиться от глубокого сна. Он переводил взгляд с одной голой девушки на другую, хотел что-нибудь сказать, открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выговорить ни слова.

– Говори, или мы из тебя сейчас коровью лепешку сделаем, – закричала та, с пучеглазыми сосками. – Колись!

Все три были вне себя от ярости и сверлили Ивана угрожающими взглядами.

– Погодите, – только и сумел вымолвить Иван. – Я же вас знаю…

Он вспомнил: из мглы забвения перед его внутренним взором всплывали знакомые лица.

– Вы же, – воскликнул Иван, – вы же те, из Студеного озера… те три девушки…

– Нет, – отчаянно завопила яблочнозадая. – Нет, нет, только имен не называй!

– Только не называй, – крикнула другая.

– Не надо, – заверещала третья.

– Дафина, – пролепетал Иван. – Дафина… и Деспина… и еще, – его лицо сморщилось от натуги, он силился вспомнить, – еще Фатима!

– А-а-а-а-а! – раздался крик, и три поварихи-соблазнительницы, готовившие срамную кашу, вдруг стали лопаться, пошли трещинами, скрючились, как виноградные прутья, брошенные в огонь, их руки и ноги согнулись и обмякли, будто побитые морозом, они усохли, съежились, скорчились. Их тела стали прозрачными, задрожали, заколыхались, растворяясь, сливаясь с воздухом, они становились все более студенистыми, желеобразными и, наконец, испарились.

Горшок, все это время так и висевший в воздухе, свалился в костер, огонь, угасая, зашипел, от вылившейся каши поднялись дым и чад, и в завитках и перьях белого пара исчезли последние остатки призраков и привидений. На полянке остались только кострище, разбитый горшок и измятая трава.

– Так ты их знал? – тихо с едва ощутимой настойчивостью спросил Mus Rattus, влезший Ивану на плечо. – Кто они такие?

Иван несколько мгновений помолчал.

– Девчонки, – сказал он тихо. – Девушки. Год или два назад купались в Студеном озере и утонули.

– Ох, – пробормотал Mus Rattus. – Жалость-то какая. А потом?

– А потом в нечистую силу превратились, – сказал Иван. – Вот какое дело. Упырихами стали. Наверное, когда на смертном одре лежали, через них кошка перескочила или черная курица. Вишь, как выросли с тех пор. Упыри, которые из утопленников, не могут имена свои когдатошние слышать. Как скажешь, готово, исчезают с концами.

– Ух ты, – сказал Mus Rattus. – Как в Великой египетской книге мертвых, Перт Эм Хру. Если знаешь имя стража Ворот, то он всю свою силу теряет. Вот и тут так. А как ты их узнал? Как понял, что это они?

– По задам вспомнил, – сказал Иван с небольшой дозой раскаяния в голосе. – Какие задницы! Ты даже представить себе не можешь, как приятно было их гладить при луне.

Напряжение, висевшее в разреженном прозрачном воздухе, спало; в чаще закричала какая-то птица, окрестности стали казаться более обычными, почти будничными.

Вдруг Mus Rattus вспомнил.

– А в горшке? Что в горшке-то было? Сейчас не мешало бы чем-нибудь подкрепиться.

– Забудь про это, – сказал Иван. – Пошли!

 

6.

 

К вечеру следующего дня на опушке леса Иван заметил небольшой хуторок, обнесенный оградой из высоких заостренных сверху кольев. За забором стоял двухэтажный дом с множеством окошек. Рядом с ним возвышалось что-то вроде каменной башни с пристроенными снаружи деревянными галереями. Во дворе было еще несколько построек поменьше – кухни, амбары, сеновалы, сараи и даже небольшая банька со сводчатой крышей. Во дворе и тут, и там стояли телеги, крытые навесами из сплетенных прутьев, распряженные лошади.

– Ух ты, – сказал крыс, – а это еще что такое?

– Постоялый двор, – объяснил Иван. – Вон же, написано: Постоялый двор «У Плешака».

– Не нравится мне это название, – вынес приговор крыс. – Какое-то слишком уж фольклорное.

Иван вошел внутрь через широкие въездные ворота, при этом никто не обратил на него никакого внимания. Во дворе царила суета – по всему было видно, что посетителей на постоялом дворе хватало: работники носили сено на сеновал, в других строениях, видимо, амбарах, с тяжелыми дубовыми воротами, окованными железом, какие-то странные люди в накидках домотканого холста таскали большие ящики, повара с ножами в руках загоняли гусей и уток через кучи навоза в угол двора, где были навалены сломанные и перекореженные двуколки, ловили и сразу резали. Через открытые двери кухонь было видно, как в свете очагов воевали повара с половниками в руках, бранясь и крича на слуг, подкладывавших дрова в огонь. Вокруг распространялся запах готовящегося ужина.

Высокий плотный мужчина без единого волоска на голове, но с густыми черными усами, подозрительно поглядел на Ивана.

– Ты что, без лошади? – спросил он.

Иван пожал плечами.

– Как видишь, – сказал он. – А ты и есть Плешак?

– Как видишь, – в тон ему ответил хозяин постоялого двора. – Куда путь держишь?

– Ищу, где змей живет, – сказал Иван. – Ты, случаем, не знаешь…

– Не так громко, – посуровел Плешак. – Тут много всяких шляется. Потом расскажешь. Об этом всем и каждому болтать не стоит.

Иван вошел в стоящий посередине двора дом, где в большой комнате в очаге горели целые дубовые бревна. Вокруг сидели постояльцы – и действительно, тут было много всяких: холщевники, паломники, лудильщики, коробейники, старьевщики, менялы, продавцы шелка из дальних земель, шпионы, скупщики старинных рукописей, сборщики налогов, наемники, вышибалы долгов, люди, записывавшие народные обычаи и редкие слова, лозоходцы, умевшие с помощью раздвоенной ветки ореха отыскать место, где есть вода и можно копать колодец, лекари по разным болезням, силачи, певцы на свадьбах, платные плакальщицы по покойникам, церковные живописцы, монахи, собирающие милостыню на восстановление сгоревшего монастыря. Были там и люди, по виду которых, нельзя было понять, кто они такие – молчаливые, задумчивые угрюмцы, сидевшие, уставившись на пламя, но видящие, в сущности, лишь что-то свое, тайное, внятное им одним.

Ивану показали его комнату под самой крышей – тюфяк, набитый свежей соломой, кувшин с водой, свеча, стоящая в миске с орехами; за окошком сквозь железную решетку светила почти полная луна.

Заперев дверь, он развязал мешок и выпустил крыса наружу.

– Так и задохнуться недолго, – сказал длиннохвостый чуть обиженно. – И с голоду помереть, – добавил он, помолчав. – В котомке вроде еще сыр оставался.

– Да, – подтвердил Иван. – Бабушка мне…

– Мммм, – фыркал крыс, вгрызаясь в твердый кусок сыра. – Не надо было бабке столько соли класть. Теперь считается, что много соли для здоровья вредно.

Иван спустился вниз: в большой комнате уже начали ужинать. Постояльцы хлебали, чавкали, не обращая друг на друга внимания, никто не разговаривал.

Наевшись, все расселись вокруг огня, настроение поднялось. Хозяин принес вина.

– Давайте, – сказал Плешак, – послушаем сказку. Если сказка будет интересной, рассказчик ни за что не платит – ни за ночлег, ни за еду. Если сказка не понравится, заплатит за всех за вино.

Люди переглянулись. Прок в предложении был большой. Молчание длилось довольно долго: каждый будто перелопачивал в голове целую кучу сказок, оценивая их, отбрасывая одни, вспоминая другие, решаясь и сомневаясь.

Наконец старый ломовой извозчик с лицом, обожженным сухим ветром пустыни, откашлялся, сдвинул брови, подкрутил усы и развел руками.

– Ладно, – сказал он, – мы через много стран прошли, разные сказки слышали. Вот, расскажу вам одну.

 

7.

 

СКАЗКА О КРАСАВИЦЕ ИЗ БАШНИ У МОРЯ В ОКРАИННОМ КОРОЛЕВСТВЕ И О ПОСЛАНЦЕ, КОТОРЫЙ ОТПРАВИЛСЯ ИСКАТЬ ПРЕКРАСНЕЙШУЮ СКАЗКУ

 

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, который очень любил слушать сказки. Поэтому завел он себе во дворце большую палату, называвшуюся китабхане, в которой у него хранились всякие книги. Книг там было видимо-невидимо, самые разные – большие, маленькие, всяким письмом написанные, с картинками и без картинок, в кожаных переплетах, благоухающие неисчезающими ароматами, написанные невидимыми чернилами, которые прочитать можно только при полной луне, заключенные в ларцы, в золотых и серебряных окладах, такие, которые запирались на ключ и замок, такие, которые нужно было читать задом наперед, и такие, которые понять можно было, только зная тайное слово. Царские слуги только и делали, что читали книги, чтобы потом пересказывать царю найденные в них сказки. Китабхане управлял придворный библиотекарий – слепой старик необычайной мудрости, который, хоть читать и не мог, знал все книги со всеми сказками, что были заключены в них, наизусть.

Однажды царь, любивший сказки, решил вызнать, какая сказка прекраснее всех на свете.

– Нет такой сказки, – сказал ему придворный библиотекарий. – Нет такой сказки, потому что если бы такая была, тогда писатели перестали бы сочинять новые. Ведь все они пишут, надеясь написать прекраснейшую. А кроме того, – добавил хранитель китабхане, – если такая вдруг где и оказалась, горе тому, кто бы ее нашел.

Но царь не поверил придворному библиотекарию и решил послать гонцов во все четыре края света искать прекраснейшую из сказок. А тому, кто найдет ее, царь посулил дать богатую награду и посадить одесную трона, так царем было обещано.

И вот отправились гонцы на все четыре стороны света. Искали, искали и нашли множество сказок, одна другой лучше, да только ни про одну из них царь не сказал: «Да, вот она, прекраснейшая сказка на свете, и нет другой такой сказки!» Он только слушал, слушал, кивал головой и говорил в конце: «Ищите дальше!»

Поиски все длились и длились, гонцы уж устали, некоторые отказались от розысков, другие и вовсе не вернулись, остались на чужбине, нашли себе иное занятие, пообженились, пообзаводились семьями, позабывали, за чем были посланы, зимой подремывали у печки, летом, наоборот, посиживали где-нибудь в холодке да рассказывали сказки внукам.

И только один посланник, всем гонцам гонец, какого другого и на свете нет, не оставил поиски, ходил он, бродил, везде рыскал и дошел наконец до окраинной страны. Там и был конец земли, дальше простиралось только море. Только он решил воротиться, как увидел на утесе у самого моря башню, высокую, из камня состроенную. Обошел он вокруг башни, подивился – была та башня без окон, без дверей, нигде ни щели, ни трещинки. Только на самой верхушке башни был ворот для того, чтобы поднимать туда наверх еду и тому подобное, в чем была нужда у заключенных в ней. Порасспрашивал гонец рыбаков, ловивших неподалеку рыбу, кто, мол, живет в той башне, и они ему рассказали, что живет там как в тюрьме девица-красавица, а зовут ее Гюзель. Заточил ее туда собственный отец, государь этого королевства, потому что прочитала она множество книг, и в одной книге, которая вся была хрустальная, а буквы в ней алмазные, нашла она прекраснейшую сказку на свете. И вот тогда-то король и испугался, что она кому-нибудь ее расскажет, и он тогда останется без прекраснейшей на свете сказки, и решил выстроить башню и заточить в ней свою дочь-королевишну. Созвал он для этой работы лучших мастеров-каменщиков и приказал им выстроить башню без окон и без дверей, всю закрытую сверху донизу. И мастера принялись за работу, камень привезли самый что ни на есть крепкий, кремень-камень, обтесали его, выложили как надо и состроили башню, какую сказал король. Но среди строителей тех был один молодой каменотес, которому жалко стало красавицу Гюзель, и он решил ей помочь, чтобы не осталась она во весь век свой в заточении, не видя ни света белого, ни ночи темной. Так вот, в одном месте, на высоте в три человеческих роста над землей, он в стену не положил камни, а вместо того натянул полотно и на нем нарисовал каменную стену, да так умело, что никто не смог распознать, что это не настоящий камень. И вот, после того, как красавицу Гюзель заключили в башню, она каждый вечер, когда никто не видел, поднимала полотно, садилась у этого окошка и тихо пела, жалуясь на свою тяжелую судьбину. Гонец, который день и ночь ходил да бродил вокруг башни и все раздумывал да помышлял, как бы туда забраться, услышал, как поет красавица Гюзель, а когда посмотрел вверх, то увидел ее, сидящую у тайного окошка. И она увидела гонца и спустила ему лестницу, свитую из шелковых нитей, и он взобрался по ней на башню.

Гюзель и гонец были молоды и хороши собой и сразу влюбились друг в друга и поклялись, что будут друг другу верны. И после того, как они провели вместе первую ночь, Гюзель показала гонцу книгу с прекраснейшей на свете сказкой, но он не знал букв, которыми она была написана, ибо книга эта привезена была из страны Гога и Магога, а там пишут наоборот, как будто в зеркальном отражении. Когда Гюзель увидела, что он не понимает, что написано в книге, то пообещала, что прочитает ему сказку сама, если он поможет ей убежать. Гонец согласился помочь ей, и на следующую ночь они выбрались из башни по шелковой лестнице, но перед тем как убежать, подожгли башню, чтобы она сгорела и король бы подумал, что дочь его погибла внутри, и не послал за ними погоню.

Гюзель и гонец пошли вдоль берега моря и вскоре увидели корабль, который шел на Святую землю, и поднялись на него. Тот корабль долго плыл по разным морям и доплыл до такого, в котором корабли, случалось, затягивало в огромные водовороты, вода в них вихрем неслась по кругу, и корабли, попавшие в воронку, уже не в силах были выбраться обратно и должны были кружиться в таком коловращении вплоть до Судного дня, не имея никакой возможности продолжить свой путь. Сколько их кормчие ни старались, сколько ни напрягали кормила, ничего не помогало, не хватало им сил удержать руль. И когда увидел это хозяин корабля, бахриюн, то сильно растревожился и задумался, как им избежать такой беды. И Гюзель подошла к бахриюну и сказала, что нужно сделать. Сначала тот не хотел ее слушать, но когда они подплыли поближе к круговоротам и он увидел корабли, которые беспомощно там кружились, то позвал Гюзель, и она предстала перед ним. И сказала она бахриюну, чтобы тот взял большую пружину и обвил ею кормило корабля в направлении, противном тому, в котором вращалась вода, и держал ее сжатой, пока корабль не войдет внутрь водоворота. И когда вошли они в водоворот, то отпустили пружину, и она, распрямившись, не дала кораблю закружиться, подобно остальным. И корабль прошел ровно и продолжил свой путь по морю, а все на корабле подивились хитроумию Гюзели.

И вот шли они так по морю несколько дней и достигли острова, круглого и гладкого, без единой щербинки или трещинки, без единого деревца или кустика. Все на корабле обрадовались, увидев остров после стольких дней пути, и решили высадиться на него, разжечь огонь и сварить себе на обед какую-нибудь похлебку. Но мудрая Гюзель, прочитавшая много книг, знала, что это не настоящий остров, а спина морского страшилища, называемого чудо-юдо рыба-кит. Когда люди с других кораблей, ходивших по морю, доплывали до острова, то высаживались на него и разжигали костер, чтобы сварить себе чего-нибудь горячего на обед, а чудовище, спавшее так, наполовину в воде, наполовину над водой, почувствовав жжение, ныряло, увлекая вниз всю команду корабля, и все они тонули по своей собственной неразумности. И Гюзель, зная то, сказала всем, что когда захотят сойти на остров, то чтобы огня не разжигали и ходили бы сторожко и громко не разговаривали бы. И все ее послушались и тем спаслись от исполинской рыбы, от нее же по своему незнанию пострадало много путешествующих по морю, которые книг не читали, и которым не у кого было научиться уму-разуму. И все на корабле подошли к Гюзели поклониться ей и поблагодарить ее.

И пересекая так множество морей, переплывая из одного моря в другое, дошли они до краев, где жила рыба с рогом на голове, прозываемая меч-рыба, которая рогом пробивала корабли, от чего те тонули. Немало кораблей, и больших и малых, пострадало от той проклятой рыбы с рогом, и много народу из путешествующих по морям погибло, когда корабль, продырявленный рогом огромной рыбины, наполнялся водой и шел на дно. Когда подошли они близко к обиталищу меч-рыбы, бахриюн сильно запечалился, не зная, как пройти тем морем так, чтобы рыба не потопила корабль. И пришло ему на ум послать матроса к Гюзели и спросить, не читала ли она в какой книге, как отвести такую беду. И сразу вспомнилось Гюзели, что да, читала она в книгах, что рог у той рыбы длиной в один локоть, и сказала она бахриюну, хозяину корабля, чтобы тот с обоих бортов обложил корабль пробкой, такой, какую рыбаки ставят на поплавки для сетей, и чтобы слой пробки был толщиной в один локоть и чуточку поболее, и с тем плыть дальше. Бахриюн так и сделал, и когда рыба подплыла и ударила рогом в пробку, с кораблем ничего не случилось, а рыба немало подивилась, ибо корабль не потонул, и удалилась искать другие корабли.

Тогда все уверились, что ума у Гюзели была палата, и вспомнили, что рассудительностью своей и знаниями она спасла их не раз, но три раза, и бывшие на корабле решили отвезти ее и гонца туда, куда те скажут, и уж потом, доставив их, куда им было нужно, продолжить свой путь к Святой земле. И Гюзель попросила отвезти их в страну, откуда был родом гонец царя, хотевшего вызнать прекраснейшую сказку на свете.

Когда они прибыли в ту страну, гонец притворился паломником, снял с себя свой наряд и переоделся в паломнические одежды, чтобы не узнали в нем царского посланца. И, взяв с собой красавицу Гюзель, он вместе с ней ночью тайком пришел в китабхане к слепому библиотекарию. Они открылись ему и поведали, что красавица Гюзель знает прекраснейшую сказку на свете, но что они пришли к нему, дабы спросить, как им поступить, ибо он, хранитель китабхане, когда-то сказал царю перед тем, как тому отправить гонцов, что если вдруг где и откроется прекраснейшая сказка на свете, горе будет тому, кто ее принесет. Когда они рассказали ему обо всем, слепой хранитель китабхане схватился за голову от жалости к ним и раскрыл им истину, которую вызнал из тайных книг: если Гюзель расскажет кому-нибудь прекраснейшую сказку на свете, она в тот же миг умрет.

И пока разговаривали они так с хранителем китабхане, к царю явились соглядатаи, которые дознались, что в царство под видом паломника прибыл гонец и что перво-наперво он отправился к придворному библиотекарию. Прибежали стражники и сразу отвели их к царю, который был в страшном гневе, ибо гонец хоть и нашел Гюзель, но не отвел ее сразу к царю, чтобы тот мог услышать прекраснейшую сказку на свете. Царь потребовал, чтобы Гюзель сей же час начала сказывать, но та отвечала, что очень устала с дороги и что лучше расскажет ее на следующий день, как следует отдохнув. Царь согласился, но сказал им обоим, и ей, и гонцу, что если Гюзель не расскажет ему, царю, на следующий день сказку, то он прикажет отрубить гонцу голову. И потом запер их царь в комнате во дворце, чтобы они легли и поспали.

Легли Гюзель и гонец, но не заснули. Всю ночь они не смыкали очей – ибо любили они друг друга и поклялись друг другу в верности и очень печаловались, думая, какая судьба их ожидает. Если Гюзель не расскажет царю прекраснейшую сказку на свете, он велит отрубить гонцу голову; а если Гюзель все же ее расскажет, то умрет сама. Лежали всю ночь во дворце Гюзель и гонец и все думали и гадали, как спастись им от новой напасти. И наконец, придумали – решили они сочинить новую сказку и выдать ее за прекраснейшую сказку на свете.

И вот – придумали они новую сказку, которую я вам сейчас рассказал. И поведали наутро эту сказку царю. Но в тот день у царя появились иные заботы, ибо некоторые другие цари пошли на него войной, и ему стало уже не до сказок. Выслушал он сказку, которую рассказала ему Гюзель, подумал, пораздумал, погладил себе бороду и сказал, что это и вправду очень хорошая сказка. И дал царь гонцу свое царское позволение жениться на Гюзели, сказал, что устроит им свадьбу, за еду и питье заплатит из своей казны, позовет их в гости, окажет им честь, а гонца возьмет к себе на службу, назначит главным корабельщиком всех царских кораблей на всех морях, а если тот чего не знает, то пусть-де спросит у своей жены, которая много книг перечитала.

– Какую сказку знал, ту вам и сказал. Сказка моя – вино ваше, – закончил извозчик.

 

Наступило молчание. Все призадумались, мозговали что-то, и, в конце концов, один лозоходец, который с ореховой палочкой в руках умел найти место, где копать колодец, громко сказал из своего угла:

– Если они рассказали царю сказку, которую сами измыслили, то он наверняка понял, что его обманули и настоящей сказки ему так и не рассказали. За что же он тогда их наградил, даже повелел им свадьбу устроить?

Послышался одобрительный гул. Тут в разговор вмешался монах в обгоревшей рясе, сидевший в другом углу:

– Интересно, если они выдумали сказку с самими собою внутри, то существовали они на самом деле или и себя тоже выдумали?

Одобрительный гул и перешептывание усилились.

Сидевший рядом с очагом и зачарованно глядевший на огонь наемный вышибала долгов поворошил угли толстой кочергой и неожиданно громко заржал:

– Коли те двое ночью придумали сказку, значит и царь в ней придуманный, так ведь? Так кто тогда слушал сказку и кто ее сказывал?

– Ладно вам, люди, – запричитал с другого конца комнаты платный плакальщик по покойникам, – главное не это, жалко, что мы так и не узнали, какая она, прекраснейшая на свете сказка, и что с ней случилось!

Все взгляды обратились к ломовику.

– Этого я не знаю, – буркнул он, пожав плечами. – Мне не сказали. Я как слышал сказку, так и вам рассказал. А вы, как хотите – понравилась, дальше кому перескажете, а нет, так позабудете ее. Что одному ложь, другому – чистая правда.

Головни в очаге догорали, потрескивая и рассыпаясь искрами. Все молча глядели в огонь.

– Пора спать, – сказал погонщик верблюдов, – утром в путь-дорогу.

Когда Иван поднялся в свою комнату, он услышал, как Mus Rattus с кем-то разговаривает.

– Ладно, – говорил крыс осе, попавшейся в паутину на оконной решетке, – но веди себя прилично. Я тебя освобожу, только не вздумай кусаться – сразу раздавлю.

– Зверь звезданутый, завязывай звонить, – зудела оса. – Заканчивай зевать зазря, зануда, запытал. Зараза, залетела и запуталась. Вызззволяй, грызззун. Только осторожжжно, а то ужалю..

– Условный рефлекс, – воскликнул Mus Rattus.

– Ну, ты умен, братан, – сказал Иван у него за спиной. – А что такое «условный рефлекс»?

– Неважно, – отозвался ученый крыс. – У нас в Норвегии так говорят, когда сотворишь чего-нибудь, сам того не желая. Что с осой будем делать?

– Освобождайте, жжжлобье, – опять загудела оса. – Зазорно мне тут задерживаться. Засиделась.

– Ладно, утром, как соберемся уходить, тебя и освободим. А теперь спи. Все равно ночью осы не летают, так ведь?

– Злыдни заразные. Ладно. Завтра, так завтра. Зззз.

– Хочешь, можешь с нами пойти. Будем тебя Зудой звать. Зуда – хорошее имя. А теперь засыпай, а то так звякну по затылку, что в зенках звезды заиграют!

 

8.

 

Иван продрал глаза, вытряс из волос полову и выглянул в окно. Погода улучшилась – тучи куда-то пропали, возвращалось лето. Утром было еще свежо, но чувствовалось, что день будет жарким. Он вышел из комнаты, спустился вниз, потянулся, огляделся, высматривая хозяина.

Почти все вчерашние постояльцы еще спали. На кухне готовили завтрак, ночные сторожа с хмурой важностью на лицах расхаживали по двору – казалось, без всякой цели, служанка кормила кур, молочница, подоив коров, шла враскачку, держа в каждой руке по деревянному подойнику, полному молока, пекарь сажал хлебы в жарко натопленную печь в углу двора. У амбаров караванщики навьючивали на лошадей мешки.

Иван остановился и стал с любопытством наблюдать за ними. В этот момент один из мешков лопнул, из него потек белый ручеек риса, и вслед за ним начали выпадать книги: огромные, в кожаных переплетах, некоторые в серебряных окладах. Одна книга упала прямо под ноги Ивану. Он наклонился, поднял ее, открыл. Внутри были какие-то непонятные рисунки: круги, треугольники, звезды с пятью и шестью лучами, потом какие-то женщины с рыбьими хвостами, кони с рогами на лбу. Была там и такая картинка: человек с большой подзорной трубой наблюдает за звездами, по небу летит хвостатая звезда, люди, забравшиеся на башню, машут руками, из пещеры вылезает змей. Была еще и другая: змей, свившийся в кольцо, кусает себя за хвост. И третья: мужчина и женщина с коронами на головах бьют змея длиннющими то ли палками, то ли вилами…

Кто-то толкнул его и грубым рывком выдернул книгу из рук. Иван поднял голову: перед ним стоял давешний рассказчик сказки, хмурый и угрюмый, готовый к ссоре.

– Кто тебя просил в чужих вещах рыться, – буркнул караванщик, глядя на Ивана исподлобья. – Какого черта ты тут делаешь?

– Я только посмотреть хотел, – пробормотал Иван. – Книги с рисом, про такое блюдо я даже никогда и не слышал.

– А ты не суй свой нос, куда не надо, – угрожающе произнес караванщик. – Рис или книги, это не твое собачье дело. Уяснил?

К ним приближались еще несколько человек, лица у них были злые, взгляды не предвещали ничего хорошего. Было ясно, что Иван увидел нечто такое, чего ему видеть не следовало. Иван пожал плечами в знак того, что он и не думал ни во что лезть, и пошел дальше.

В дальнем углу двора, оборотясь к лесу, злобно лаяли сбежавшиеся отовсюду сторожевые псы.

Из-за амбара появился Плешак.

– Ночью в курятник ласка забралась, передушила у меня несколько кур, – свирепо прогрохотал он. – Где собаки были, что делали, почему не учуяли, не брехнули ни разу, тоже мне, сторожа называются, всех перебью, поразгоняю, пусть другого хозяина себе ищут, мне они на что такие сдались! Ишь, разлаялись, когда не надо, поздно уже!

Тут он заметил Ивана и замолчал.

– Это ты, что ль… который это, за змеем, – осторожно спросил он.

– Ага, – подтвердил Иван. – Это я. Ты мне сказал…

– А на что тебе змей этот сдался, – спросил Плешак. – Просто так за ним гоняешься, прославиться хочешь, или…

– Он сестру мою унес, – сказал Иван мрачно. – Я его найду и убью.

Плешак взглядом измерил Ивана с головы до пят, с сомнением поднял брови, сплюнул.

– Что то непохоже, что ты из тех, кто змеев убивает. Ты сам-то змея хоть раз видел своими глазами?

– Не видел. То есть, видел, но только издали. Однажды под вечер летало там что-то громадное над лесом. А может, это орел был, кто его знает. Только по-моему таких огромных орлов не бывает. Я так думаю, это змей и был. Я лошадь вел с луга на конюшню, так она аж оторопела, да бежать, насилу сдержал.

– Немудрено. Змеев все боятся, – сказал Плешак. – Это только сказать легко, убью, мол… А как увидишь…

– А ты видел?

– Видел, не видел, не в этом дело. Добраться до них сложно, вот что. Больно высоко живут.

Плешак задумался, сплюнул, высморкался.

– Значит, найдешь, говоришь?

– Найду, – подтвердил Иван. – Должен найти. А ты что, знаешь, где он живет?

Плешак насмешливо поглядел на него.

– Уж не хочешь ли ты, чтоб тебе улицу и номер дома сказали, как в городах бывает, чтобы ты ему письмо написал? Ну, ты и бестолочь. Ты думаешь – тебе сейчас прямо вот так место назвали, ты туда заявился, бах, треснул змея по башке, и все, готово. Молодо-зелено. Сгибнешь ни за грош, еще до того, как змея увидишь.

– Я все равно его найду, – твердил Иван. – Ты только скажи, куда идти.

– Еще неизвестно, сказал бы я тебе, если б даже знал, да вот не знаю. Правда, не знаю. Хотя… – тут Плешак задумался, – возможно, я знаю, кто может тебя на путь наставить. Патенталья – слышал про такого, – который все языки знает, с черным сундучком ходит и одевается не по-нашему, как француз какой?

– Рассказывали у нас в деревне про такого, но видеть его никто не видел.

В этот момент со двора отправился караван – лошади, навьюченные мешками, в которых неизвестно, что было: то ли рис, то ли книги. Погонщики шли, упершись глазами в землю, будто не замечая Ивана, и только каравановожатый бросил на него злой и мрачный взгляд, будто предупреждая, чтобы тот держал язык за зубами и не распространялся про то, что случайно увидел.

Плешак не стал продолжать разговор, пережидая, пока караван выйдет через настежь открытые ворота и направится к лесу.

– Слушай, – сказал наконец Плешак, когда последняя лошадь оказалась за воротами постоялого двора. – Надо тебе к этому Патенталье наведаться. Он наверняка знает. А если и не знает – скажет, куда идти и у кого спросить. Видишь вон ту гору?

Иван повернулся в направлении, куда показывал Плешак.

– Вижу.

– Так вот, за ней есть другая гора, потом еще одна. А когда на ту заберешься, дальше равнина пойдет.

– А после, – спросил Иван, явно неудовлетворенный объяснением.

– А после спросишь у кого-нибудь, где Патенталья. Ну, давай, удачи. У меня работы невпроворот.

Иван хотел было поблагодарить Плешака, но тот уже повернулся к нему спиной и пошел прочь, крича что-то сторожам.

Иван не спеша направился в сторону леса.

– Послушай, – сказал Mus Rattus, выглядывая из мешка с огнивом. – Что он себе позволяет? Отделался от нас самым хамским образом.

– Он со змеями сражался, – пробормотал Иван. – Мне так кажется. И он чего-то знает, только говорить не хочет. Скрывает что-то.

– Плешак со змеями сражался?

– Ну да. Бился. Не знаю как, но, похоже, бился.

– Мне он не показался достаточно интеллигентным для такого дела, – высказал свое суждение Mus Rattus.

– Все бывает, – пожал плечами Иван. – Когда-то со змеями дрался, а теперь постоялый двор держит.

– И не хочет открыть профессиональную тайну – я имею в виду про то, как змея победить. Ну, что ж, упрашивать не будем. Не хочет, как хочет, мы…

Но ученый крыс не успел рассказать, как он планирует поступить дальше, раз Плешак не хочет поделиться секретом, связанным с местопребыванием змея. Иван пальцем притиснул его голову вниз, закрыл мешок и, наклонившись, занялся опинками – делал вид, будто подвязывал или подтягивал что-то, а сам при этом наблюдал за постоялым двором, оставшимся внизу, в долине. Плешак вышел из ворот, провожая последний караван. Он будто случайно посмотрел вверх, на гору, куда ушел Иван, потом повернулся, пошел на двор, таща за собой огромные ворота, запер их на замок, проверил, хорошо ли они закрыты и повесил на забор широкую доску, на которой
что-то было написано, но что – было не разглядеть.

– Ладно, – сказал Иван, – у нас и на такой случай кое-что есть.

Он покопался в мешке и вынул оттуда складную подзорную трубу, раздвинул ее и навел на ворота постоялого двора. Он подкрутил трубу, чтоб было порезче, и, в конце концов, перед его глазами появилась надпись на доске. Там было написано вот что:

ЗАКРЫТО САНИТАРНОЙ ИНСПЕКЦИЕЙ.

– Что это еще за зверь такой – «санитарная инспекция», – вслух удивился Иван. – Постоянно какие-то новые слова выдумывают!

– Это люди такие, – сказал ученый крыс, – такие люди, они, например, придут к тебе и закроют лавку, если у тебя внутри не висит липкая лента от мух. Или если ты не запер как следует окорока в кладовке, и набежали какие-нибудь непрошеные мыши и всю ветчину погрызли, да еще помет свой везде наоставляли, а ты сделал вид, будто ничего не видел и спокойно себе дальше торгуешь. Но таких дураков не бывает, чтобы самому себе лавку опечатывать и перед самим собой разыгрывать санитарную инспекцию. Это нелогично!

– Да, ты, пожалуй, прав, – согласился Иван. – Тут что-то не в порядке. Так, с бухты-барахты постоялый двор не закрывают. Этот Плешак чего-то задумал. И мы должны выяснить, что именно. А теперь – пошли дальше, как будто ничего не заметили, потому что мне сдается, что он за нами наблюдает.

 

9.

 

Дорога, извиваясь, лезла вверх, потихоньку справляясь с крутым подъемом, вышивая затейливый петлистый узор среди ложбинок с пожелтевшей травой и низкорослым кустарником. Время от времени сквозь редкий лес все еще проглядывал постоялый двор: неправильный пятиугольник с башней посередине.

Зуда летела впереди, присаживаясь то на один, то на другой цветок, пересекая в полете воздушные коридоры пчел-балаболок, хулиганистых шершней, добродушных светло-коричневых жуков и недалеких мохнатых мух. В какой-то момент она вдруг исчезла; в следующий вернулась, облетела вокруг головы Ивана и сообщила:

– Впереди, на развалинах, люди.

Иван свернул с дороги и очутился в кустах. Он шел с оглядкой, стараясь не наступить на сухую ветку или на кучку сухих листьев. Ему никак не хотелось, чтобы его застали врасплох какие-нибудь разбойники или грабители, только и ждущие случая, чтобы напасть и ограбить путника – на дорогах было полно всякого отребья, кого только по ним не носило, и не всегда с добрыми целями и благородными намерениями. Таким не нужны были свидетели их нечистых деяний, и они могли обойтись с любым как угодно зло и жестоко, только заметив, что кто-нибудь, пусть и ненамеренно, прознал об их делишках.

Заслышав вдалеке разговор, Иван притаился. Потом, осторожно раздвигая ветки, он стал медленно подкрадываться к месту, откуда доносились голоса. В конце концов, он оказался на краю полянки. Укрывшись в густых зарослях, он стал следить за происходившим в сотне шагов от него.

На полянке действительно были какие-то развалины: остатки нескольких башен, часть крепостной стены, посередине – фундамент какого-то строения, которое могло быть церковью, а могло быть и палатами вельможи – теперь разобрать было невозможно, потому что от былого великолепия остались только груды камней, заросшие бурьяном. Чуть поодаль стояли лошади, навьюченные мешками – Иван сразу узнал караван, недавно покинувший постоялый двор, с погонщиками которого у него утром произошло досадное недоразумение.

Караванщики сгружали мешки: высыпали рис, доставали книги и тут же складывали их в стопки. Работали молча; все торопились, а каравановожатый – тот, который предыдущим вечером рассказывал сказку об ученой Гюзели и царском гонце, – подгонял людей короткими распоряжениями.

Когда стопка книг перестала расти, каравановожатый взял подмышку несколько штук и направился к одной из башен. Рядом с ней, скрытый в зарослях бузины, по-видимому, был какой-то лаз, в котором он и исчез. За ним туда потянулись остальные. Книги быстро перенесли внутрь полуразрушенной башни; караванщики быстро уничтожили все следы своего присутствия, завалили вход ветками и сразу двинулись в путь.

Каравановожатый оставался у развалин на поляне дольше других: он бросил последний взгляд на место, где разыгралось это непонятное действо, осмотрелся, будто желая еще раз убедиться, что поблизости никого нет, и поспешил за караваном.

Иван еще некоторое время тихо лежал в кустах.

– Это что еще за ухищрения, – пропищал ему на ухо крыс. – Сначала запихивают книги в мешки с рисом, потом вытаскивают и прячут в какую-то дыру – не вижу логики. Что они надумали?

– Книги, конечно, краденые, – сказал Иван задумчиво. – И они боятся, что их кто-нибудь обыщет и найдет книги. За ними наверняка погоня.

– А интересно… – хотел выяснить еще что-то любопытный Mus Rattus, но не закончил фразы – Иван вскочил и поспешил в гору, к вершине холма.

Иван что есть духу несся наверх, не обращая внимания на попытки крыса получить объяснение происходящему. Средь зарослей вилась тропинка, и Иван побежал по ней, раздирая сплетшиеся ветки посохом и яростно вырывая рукава рубахи из цепких объятий терновника, так и норовившего вонзить в него свои колючки.

– Потиииише! – пищал крыс, взобравшийся к Ивану на плечо, ящерицы в панике убегали с тропинки, ища убежища.

Темечко холма было покрыто травой. Взобравшись туда, Иван огляделся вокруг и вдали увидел дорогу. По ней шел караван – маленькая темная сороконожка, извиваясь змеей, пробиралась между островками низкорослого кустарника.

Иван лежал в траве, наблюдая за дорогой, время от времени приставляя самое узкое колено подзорной трубы к правому глазу и жмуря левый.

– Мы зачем сюда забрались, – спросил крыс. – Не понимаю…

– Вот зачем, – ответил Иван, тыча вперед указательным пальцем. – Видишь?

Из рощицы показались четыре всадника, будто только и ждавшие этого жеста Ивана, и погнались за караваном. Они были вооружены: в подзорную трубу видно было, что у скакавшего впереди необычно одетого всадника был меч, а у троих следовавших за ним – длинные копья.

Сороконожка каравана остановилась, стянулась, будто готовясь к обороне, но до стычки дело не дошло. Четверка вооруженных всадников приблизилась, возник спор, потом конники спешились и пошли вдоль каравана, очевидно проверяя содержимое мешков, навьюченных на лошадей. Понятно, что всадники ничего не нашли из того, что искали – они опять сели на коней и поскакали по дороге назад, в направлении, обратном тому, в котором двигался караван.

Иван наблюдал за происходящим в подзорную трубу: в нее ясно видны были лица участников драмы, их жесты, действия, мелкие подробности – становилось понятно многое из того, что происходило, многое, но не все. Он кратко пересказывал крысу то, что видел.

– То есть, они ищут книги, – глубокомысленно заключил крыс. – Это значит…

– Да, – согласился Иван. – Похоже, те знали, что их настигнут… Поэтому заранее спрятали книги.

– А нам-то что от этих пряток-жмурок?

– Может, ничего. А может, что-то. Этот, предводитель конников, он, по-моему, и есть тот, кого мы ищем. Видел, как он одет? Говорят, так всегда одевается Патенталья. Смотри, смотри, вон тот, что впереди скачет. Видишь, какой на нем наряд – черный плащ, края сзади расходятся, как ласточкин хвост. И у него черный сундучок! Говорю тебе, это и есть Патенталья! И куда он поскакал? Понятное дело, на постоялый двор. А там его Плешак ждет, который нас к черту на кулички отправил, за три горы. Только маху он дал, нас на мякине не проведешь!

Иван сложил трубу, сунул ее обратно в мешок, наклонился, зашнуровал потуже опинки, обобрал с обмоток колючки, понацеплявшиеся, когда он продирался через заросли, и направился вниз. Он шел и шел по склону, пока в долине не завидел опять постоялый двор. Иван нашел ямку, полную сухих дубовых листьев, оставшихся тут с прошлого года, сел, зевнул, поднял сухую травку, похожую на осоку, и начал ее грызть.

– Она что, съедобная? – спросил с любопытством крыс.

– Нет, это просто чтобы зубы почистить после еды, – ответил Иван.

Крыс состроил обиженную мордочку и замолчал. Он тоже сорвал себе травинку, попробовал ее погрызть, но она, очевидно, ему не понравилась, и он бросил это занятие.

– И что теперь? – спросил он неопределенно, не понимая, что Иван собирается делать.

– Теперь посидим здесь до вечера, – сказал Иван. – А потом вернемся на постоялый двор. По возможности так, чтобы нас не заметили. Этот Плешак чего-то скрывает.

Иван объяснил крысу и осе, почему заперли ворота и повесили на забор табличку с надписью.

– Он не хочет, чтобы были постояльцы, – сказал Иван. – Хочет один остаться. Я так и понял, что он кого-то ждет. А теперь мы знаем кого.

День они провели там, наблюдая за постоялым двором сквозь листья рощицы. Зуда время от времени улетала в лес, крыс ворошил листву, Иван дремал. Над долиной собирались облака – сначала скапливаясь за горами, срастаясь в громадные тучи, потом они накрыли скалистые вершины, спустились в долину, легли на холмы. Стало понемногу холодать, в воздухе запахло влажной травой – ветер принес запах заливных лугов, влажного меха животных, набухшей от влаги земли. Начало смеркаться, но на постоялом дворе свет не зажигали – только одно окно в башне, в которой жил Плешак, светилось ярким четырехугольником на фоне мрачного неба.

Иван разглядывал постоялый двор с недоверием.

– Похоже, там к чему-то готовятся, – сказал он, грызя кто знает какую по счету былинку. – Чего они свет-то не зажигают?

Постройки постоялого двора все еще ясно виднелись в полумраке; рядом с ними не было видно никаких признаков жизни – никто не проходил по двору, над трубами не вился дымок, двери не открывались. После вчерашней суеты это выглядело особенно необычно – так и казалось, что там чего-то ждут, как будто это оцепенение было всего лишь необходимой подготовкой к какому-то страшному событию, которое скоро произойдет.

– Подождем еще маленько и пойдем посмотрим, – сказал Иван; его спутники никак не отреагировали на такое решение.

В долине становилось все темнее: казалось, что все внизу – поле, дорога, постоялый двор – тонут в каком-то море мрака. Тучи заволокли все небо, потом ненадолго выглянули звезды. Ивану несколько раз казалось, что в небе летает нечто огромное, темное, медленно машущее крыльями, но он не был в этом уверен, может, это были просто обрывки облаков, спешившие вслед разбухшим громадинам туч, пролетевшим перед ними.

В один миг задул холодный как сталь ветер – над землей, совсем низко дохнуло что-то, находящееся вне пределов существования живого существа – человека, животного, растения – нечто, будто вылезшее из глубочайших пещер земной утробы. Как будто это нечто послало предупреждение, будто желало дать понять, что кроме известного мира существует что-то, недоступное органам чувств, что-то, не укладывающееся в знания, полученные каждодневным опытом. Иван знал, что есть такие родники, воды которых несут в себе ароматы, дающие чудесные откровения, и что некоторые птицы и насекомые могут в момент опасности выбросить на своих обидчиков струю маслянистой жидкости, обезоруживая их ужасной вонью, как небо от земли отличающейся от всех известных запахов – но впервые почуял нечто подобное в ветре.

– Что за черт, – пробормотал он и сплюнул три раза через левое плечо, чтобы отогнать нечистую силу. – Господи, спаси и сохрани, – сказал Иван в темноту, в которой явственно ощущались щупальца неведомого, протянувшиеся всюду в виде запахов.

– Пошли, – сказал он и встал.

Зуда летела впереди, Mus Rattus сидел на плече у Ивана.

Они шли в направлении освещенного окна, единственной видимой части постоялого двора. Когда дошли до ворот, Иван остановился, подумал немного, подошел к дверям вплотную, да передумал, отступил обратно. Он направился вдоль забора, ища место, где можно было бы перелезть через него. В темноте Иван несколько раз запнулся и чуть не упал. Он уже решил вернуться и попробовать войти на постоялый двор как-нибудь по-другому, как увидел, что забор перед ним был реже и ниже – ручеек, который протекал тут, подмыл берег, и огромные колья от этого покривились.

Иван сумел протиснуться между кольями и оказался во дворе. Не лаяли собаки, не ходили сторожа с колотушками. На постоялом дворе царила тишина, как будто все спали.

Осторожно, внимательно прислушиваясь и замирая при каждом шорохе, Иван подошел к башне. Он обернулся – во дворе никого не было, и он направился к входной двери.

– Осторожжжно, – зажужжала у его уха Зуда.

Mus Rattus спрыгнул с плеча Ивана и исчез под высоким полом амбара – только его длинный хвост мелькнул в темноте.

Внезапно из каких-то чуланов и кладовок, в которых до этого не было слышно никакого шевеления, выскочили сторожа и набросились на Ивана. Они молча скрутили его, связали ему руки, накинули что-то на голову. В один миг он, связанный, очутился на земле.

Потом, все так же молча, сторожа поволокли его куда-то. Иван почувствовал, что его тащат вверх по лестнице, потом вниз, опять по лестнице, открывая и вновь запирая какие-то двери. Иван ничего не видел, но пытался определить место, где он находится, примерно представляя расположение построек постоялого двора. Ему даже показалось в какой-то момент, что его нарочно водят кругами по дому, по одним и тем же комнатам, проходя через них и опять в них же и возвращаясь, чтобы сбить его с толку.

В конце концов, его бросили на кучу соломы в углу какого-то помещения; по шагам Иван понял, что сторожа ушли – может, все, может, не все, но никаких звуков поблизости не было слышно.

Иван досадовал – он все время ощущал, что что-то было не так, что тут должен быть какой-то подвох, но не подумал о том, что ему могут приготовить ловушку. Теперь он был убежден, что его ждали – как будто знали, что он непременно вернется и что его можно будет застать врасплох. Он был почти уверен, что Плешаку известно гораздо больше того, что тот решился ему открыть. И что точно так же никто другой не захочет сказать ничего, что помогло бы ему найти логово змея.

Но все это Иван понял слишком поздно – теперь он лежал, связанный, с мешком на голове в каком-то амбаре и находился в полной неизвестности относительно собственной судьбы.

 

10.

 

Несмотря на неудобное положение, Иван уже почти провалился в сон, когда до него донесся неопределенный шум.

– Насилу тебя отыскал, – пропищал ему в ухо крыс. – Да, с этими шутки плохи.

Иван почувствовал, что Mus Rattus принялся что-то грызть.

– Получше времени для еды не нашел?

– Не болтай ерунды, – сказал крыс, продолжая работать зубами. – Если ты думаешь, что мне доставляет большое удовольствие грызть эти отвратительные веревки, то ты ошибаешься.

Веревки, наконец, ослабли. Иван освободил руки, потом ноги, растер суставы, размял колени, покрутил головой налево-направо, все было вроде на месте.

Мудрый крыс, встав на задние лапки, внимательно за ним наблюдал. Иван кивнул ему в знак того, что благодарен за доброе дело, подмигнул левым глазом, вопросительно поднял брови. Крыс понял немой вопрос.

– Поблизости никого нет, – пропищал он, –  слуги пошли спать, только Плешак и тот, который приехал перед нами, ну, который в черном плаще, вот эти двое сидят и разговаривают наверху.

– Пойдем, поглядим, – сказал Иван решительно. – Мне нужно у них кое-что узнать.

Он тихонько поднимался по лестнице, стараясь не наделать шума, прислушиваясь к далеким голосам. Дойдя до двери в комнату, в которой шел разговор, он остановился.

– Он змея ищет, понимаешь, – послышался голос Плешака, – только одно и твердит – змей да змей…

– А зачем он его ищет? – спросил собеседник.

– Убить хочет. Говорит, сестру у него унес.

– Эх, если бы его каждый раз, как он девчонку стащит, убивали, ему бы и десяти жизней не хватило.

– Этот, мне кажется, не такой как другие, – послышался голос Плешака. – Он хитрее. И решительнее.

Наступила тишина – может быть, собеседники решили перекусить.

– Патенталья, – вновь забубнил Плешак. – Хотел тебе сказать – змею совершенно не по нраву то, чем ты занимаешься.

– Что ему не нравится? Чем это я таким занимаюсь?

– Говорит, карты какие-то продаешь, на которых показано, где змей живет.

– Так это фальшивые карты, – воскликнул тот, кого Плешак назвал Патентальей. – Обманки. По ним его не найдешь. Там просто так нарисовано – чтобы надуть кто понаивнее.

– На кой их надувать?

– А почему бы и нет, на то они и простаки. Дурачья хватает, многие хотят узнать, где змей живет, вот я и решил – дай, помогу им. Я им только карты продаю, а они пусть ходят, ищут.

– Все равно, не нравятся мне эти твои забавы, – рокотал Плешак. – По-моему, эта затея с картами дурно пахнет. Сделал ложную карту – сделаешь и настоящую, как только найдется кто у кого мошна побольше.

– Я такой же друг змею, как и ты, – сказал Патенталья. – Ты знаешь, я его ни за что не предам. Но все больше тех, кто ищет путь на Змеиные Горы – должен же я им что-то говорить. Кстати, сам-то ты что им отвечаешь?

– Я… ну, вот этому, который змея искал, я ему сказал, чтобы он шел к тебе. А когда тебя найдет, ты его отправишь обратно ко мне, вот и…

– Но он вернулся. В тот же вечер и вернулся. Понял, значит, что ты ему голову морочишь. А кстати, где он сейчас, этот олух?

В этот момент Иван толкнул дверь и вошел.

Плешак и Патенталья обернулись, но, по-видимому, удивились не сильно.

На столе перед ними горели свечи, стояла миска, полная хребтов от съеденной форели, бокалы с красным вином; было похоже, что они ждали еще кого-то.

– А, развязался, – протянул Плешак.

Тут он увидел на плече у Ивана крыса; Mus Rattus шевелил усами и часто моргал.

– Понятно, у тебя помощник был. Ладно, садись с нами. Вон еще чуток вина осталось. А этот твой приятель, он тоже винца маленько не хочет?

Иван внимательно оглядел людей, у которых он нежданно-негаданно оказался в гостях. На Плешаке был кожух черной цигейки на голое тело; волосы на его косматой груди смешивались с овечьей шерстью. Он был разгорячен от выпитого вина, душной ночи, от разговора на повышенных тонах. Вспотевшая и лоснящаяся лысина нимбом сияла над головой. Он увлеченно бил ручищами по коленям, сопел и кряхтел, перемалывая лошадиными зубами жгучий перец. Но хозяина постоялого двора Иван видел и раньше. Его собеседник, Патенталья, был совершенно не похож на Плешака – на нем был длинный сюртук, а его соломенные волосы и выцветшие глаза придавали ему вид кабинетного ученого. Он был в белой рубашке с отложным воротничком, из-под которого выглядывала блестящая бархатная лента, завязанная бантом; поверх рубашки на нем был лайковый жилет, из кармашка которого высовывались большие часы на серебряной цепочке. Сверху –  длинный черный плащ, ниспадавший почти до земли: его можно было принять как за одежду для самых торжественных случаев, так и за накидку, защищающую от дождя и непогоды. Рядом с ним на стуле лежала довольно длинная черная коробка, с которой он не расставался; именно по ней Иван, только увидев, как он останавливает караван и осматривает груз, сразу догадался, что это и есть Патенталья, человек, знающий все языки. Он пил вино маленькими глотками, надолго задерживая его во рту и даже как будто ополаскивая им зубы. Патенталья с любопытством смотрел на Ивана, но еще сильнее его заинтересовал крыс, сидевший у Ивана на плече.

– Дрессированный? – спросил он учтиво.

– Нет, нет, он не кусается, – ответил Иван, не поняв вопроса.

– А вино пьет?

– Не думаю, – сказал Иван. – Впрочем, я его не спрашивал.

– А, так вы с ним разговариваете? – живо поинтересовался Патенталья. – Он что, говорить умеет?

– Ммм, нет, я просто так сказал, – вопрос этот застал Ивана врасплох. – Я имел в виду, что его не спросишь.

Патенталья внезапно переменил тему.

– Послушай, – сказал он, стараясь, чтобы его слова прозвучали дружески. – Эта твоя подзорная труба – откуда она у тебя? Не продашь?

Иван только теперь заметил, что на столе рядом с тарелкой жареной форели лежит его подзорная труба – очевидно, ее вытащили из заплечного мешка, когда его схватили.

– Нет, не продается, – ответил Иван. – Я ее вернуть должен. Дедушкина.

– Да? А у него она откуда?

– Добыл в каком-то бою – так он мне рассказывал. Военный трофей.

Патенталья недоверчиво посмотрел на Ивана.

– Твой дед участвовал в морских сражениях? Может, кораблем командовал?

Иван ощутил насмешку, проскользнувшую в словах Патентальи, и нахмурился.

– Мой дед, – начал он, – столько повидал, сколько другим и не снилось. И по морям ходил, и по пустыням. А его дед…

– Если мы начнем пересказывать семейные предания, то до рассвета здесь досидим, – сразу прервал его Плешак. – Пошли сейчас спать, а завтра поговорим как следует. Время терпит. Всем спать – и крысам и крыскам, и метисам и метискам!

– И метисам, и метискам, – бормотал Иван, устраиваясь на тулупе в углу комнаты. – А это еще кто такие?

– Люди такие, в Америке живут, – пропищал крыс ему на ухо. – Когда в 1492 году Колумб достиг берегов…

Но Иван уже крепко спал и во сне видел невероятно привлекательные картины – на песчаном берегу, о который разбивались зеленые волны, под неведомыми деревьями стояли полуголые полногрудые девушки и призывно махали ему руками: Иди, иди к нам!

 

11.

 

Еще не проснувшись окончательно, Иван понял, что произошло нечто ужасное. В неясном свете зари он увидел Патенталью, который в одних подштанниках на подтяжках стоял посреди комнаты и прислушивался к чему-то. Откуда-то, с той стороны, где, по представлениям Ивана, находились ворота постоялого двора, донесся крик, потом еще один. Плешак тоже вскочил со своего ложа. Патенталья наощупь открыл стенной шкаф и вытащил оттуда рог какого-то животного, подбежал к окну, открыл его и затрубил: из рога вырвался глубокий рев, похожий на мычание быка, которого собираются зарезать. Звуки понеслись над постоялым двором, оповещая об опасности, призывая проснуться.

– Тревога, – заорал Плешак, – тревога!

Послышался треск, как будто что-то сломалось, может быть, раскрылись ворота, не выдержав натиска, и тут же донеслись разные голоса – отчаянные крики и ликующие возгласы. Происходило что-то действительно страшное, это было очевидно. Патенталья натягивал брюки, путая штанины, прыгая на одной ноге и ударяясь о мебель. Потом, справившись наконец с одеждой и восстановив равновесие, он вытащил непонятно откуда тонкий острый меч с великолепно украшенной рукояткой и выбежал из комнаты.

Плешак надел длинную куртку и высунулся из окна, пытаясь разглядеть, что происходит внизу.

По каменному полу одной из комнат этажом ниже кто-то пробежал, громко топая, послышалось звяканье металла о металл, звон мечей, кто-то испуганно завопил, будто увидев что-то ужасное. Отовсюду доносились крики – такое впечатление, что в нескольких местах шел жестокий бой, но одновременно слышались и хаотичные звуки бессмысленных воплей и панического бегства.

Плешак подбежал к двери в какой-то чулан и открыл ее – из него стали выпадать напиханные без всякого порядка и державшиеся только закрытой дверью конские седла, упряжь, седельные сумки, хомуты, кадила, мешки, стремена, коробки, всякая дрянь. Плешак в бешенстве расшвыривал вывалившийся хлам, отчаянно выискивая что-то в куче. Из всего этого беспорядка, он, дергая за какие-то цепи и разрывая запутавшиеся узлом веревки, выудил черное ядро, и когда он его извлек, стало видно, что ядро утыкано острыми шипами и что это на самом деле булава, прикрепленная тяжелой цепью к деревянной ручке. Потом из той же кучи он вытащил что-то вроде топора – видимо, это был обломок большой алебарды или орудие мясника. Схватив топор в правую, а булаву в левую руку, он устремился к выходу.

– Что происходит, – крикнул вслед ему Иван.

– Разбойники, мать их, – отозвался Плешак уже из другой комнаты.

Раздался оглушительный треск, потом послышался крик, рухнула какая-то тяжелая мебель, что-то скатилось по лестнице, битва кипела по всему постоялому двору.

Одевшись, Иван побежал по комнатам, через которые будто промчалась буря – везде валялась сломанная мебель, порванная одежда со следами крови, но схватка, видимо, уже переместилась на улицу. Иван сбежал вниз по лестнице, никого не встретив. На крыльце он остановился, прислушиваясь к голосам.

– Бежжжим отсюда, – зазвенела около его уха Зуда. – Немедленно!

– А где крыс? – воскликнул Иван.

– Я здесь, – пропищал Mus Rattus из мешка. – Уходим!

Часть постоялого двора уже горела. Из амбаров, нагруженные мешками с зерном, выбегали незнакомые люди; из-за угла на них налетали с вилами работники постоялого двора – грабители, хрипя, падали в окровавленную грязь.

Иван добрался до ворот постоялого двора и увидел Плешака, машущего топором. Он гнал перед собой троих отступающих бандитов, вооруженных ножами. Было видно, что они знали, как обходиться с этим оружием: ножи они держали ручками вниз и лезвиями вверх; они угрожающе наклонялись вперед, почти горбясь, но в то же время постоянно подпрыгивали и только ждали момента, когда их противник откроет незащищенное место. Один из них попытался обогнуть хозяина постоялого двора и зайти сбоку; Плешак взмахнул булавой, и разбойник остался не только без ножа, но и без части ладони. Двое других, уже совсем было собрались напасть на противника, но теперь заколебались, решив, что, может быть, лучше отступить; это и стало их роковой ошибкой. Пока они пытались уйти от круговых взмахов булавы, Плешак внезапно опустил это свое оружие и неожиданно нанес удар правой рукой. Топор блеснул и – раз, раз! – головы нападавших в изумлении смотрели с земли на все еще стоящие на ногах тела, на которые они совсем недавно были насажены.

Вдруг Иван увидел лежащий у стены кухни самострел. Видно, кто-то его бросил, может, нашел себе оружие получше, а может, был уже в том состоянии, когда никакое оружие не могло помочь. Невдалеке валялся и колчан со стрелами.

– Побежали, – гудела Зуда. – Сейчас самое время.

В этот момент Иван заметил Плешака, бегущего к лабазам; группа разбойников, увидев, что он бежит к ним, разделилась: трое стали ждать, когда он подойдет поближе, а остальные трое скрылись за кухней с явным намерением зайти ему с тыла.

– З-з-за мной, – в панике продолжала гудеть Зуда. – З-з-здесь нам делать нечего!

Не слушая ее, Иван натянул тетиву, сплетенную из воловьих жил, и прицелился.

Первая стрела ударилась о верхний венец лабаза. Вторая воткнулась в его широченные ворота.

Плешак бился с тремя разбойниками, не подозревая об опасности, подстерегавшей его сзади – трое других крадучись обходили лабаз, готовя ему коварную западню. Если бы они оказались за спиной у Плешака, его положение стало бы безвыходным.

Иван задержал дыхание и спустил третью стрелу. Она пробила шею огромного бородатого бандита, который, держа над головой окровавленное копье, неосторожно показался из-за угла лабаза.

– Хороший выстрел, – крикнул Плешак, – о-о-о-чень хороший!

Двое из собиравшихся напасть на Плешака с тыла, стали отходить назад, но стрелы Ивана были быстрее: один уже лежал, уткнувшись лицом в грязь, другой, вереща от боли, убегал со стрелой в плече. Плешак увидел это, крикнул Ивану что-то неразборчиво ободряющее и набросился на троих грабителей, которые, пораженные появлением еще одного противника, решили, что умнее всего будет не строить из себя смельчаков и как можно быстрее скрыться с поля боя.

На краю двора несколько охранников, разбежавшихся было после того, как нападавшие взломали въездные ворота, собрались вновь и зачищали одну за другой постройки от оставшихся грабителей. Они постоянно перекрикивались, чтобы подбодрить друг друга и заодно показать хозяину постоялого двора свое прилежание. На другом краю размахивал своим мечом Патенталья, распугивая гусей, уток и обезумевших разбойников, которые отчаянно старались убраться с постоялого двора и избежать гибели.

Грабители уже и не мечтали о добыче – они бросали мешки и заботились только о спасении жизни; те, кто сумел удрать, рассыпались по полю, не пытаясь продолжить сражение и желая только добежать до лесных зарослей.

Взобравшись на высокую башню, Патенталья с балкона следил за передвижениями поверженного неприятеля, дул в рог, раздавая приказы и распоряжения – его рог то ухал как сова, то квакал как надувшаяся жаба, а то свистел как кипящий чайник.

Работники и сторожа возвратились с поля, отказавшись от мысли догнать убегавших разбойников, и занялись тушением двух охваченных пламенем амбаров.

Иван сидел на камне у сломанной двери амбара и, поскольку заняться ему было нечем, перешнуровывал опинки.

Появился Плешак, он шел, прихрамывая, стирая со лба и плеча кровь. Он поводил головой, высматривая кровожадным взглядом, не спрятались где-нибудь еще бандиты, но их больше нигде не было. Он увидел Ивана и остановился.

– А от тебя есть прок, – сказал Плешак. – В змеях ты, может, и ничего не смыслишь, а в боях с разбойниками – очень даже. Пойди к Патенталье, скажи, чтоб перестал дуть в свое чудо, а то у меня уши лопнут. Давай, сейчас и я подойду.

Потом, отмахнувшись от Зуды, кружившей у него вокруг головы, Плешак удивленно спросил, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Откуда столько ос? Так и жужжат. Вот еще одна!

Зуда была на волосок от гибели, когда его рука в смертоносном взмахе пролетела мимо нее, как крылатая булава.

 

12.

 

Патенталья сидел, листая страницы каких-то огромных книг. Плешак лежал на куче овчин и растирал поврежденную ногу; Иван стоял у окна и смотрел, как внизу, во дворе, слуги поднимают сломанные при нападении въездные ворота и подпирают их кольями. Солнце садилось за горы.

– Ну, хорошо, а где змей? – внезапно спросил Иван.

– Вот это здорово! – воскликнул Патенталья, удивленно поднимая глаза от фолиантов, которые он читал перед этим. – Без вступлений, без экивоков, сразу быка за рога – где змей!

– Это… нет его, – неопределенно сказал Плешак.

– Мне змей нужен, – опять, может быть, чуток громковато провозгласил Иван. – Я хочу знать, где он.

– И мы хотим, – яростно прорычал Плешак. – И мы хотим – но не знаем. Улетел.

Патенталья снова углубился в свои книги.

– В библиотеке, – неожиданно сказал он и кисло улыбнулся.

– Змей… он что, читать умеет? – недоверчиво спросил Иван.

– Это змей ученый, не такой, как другие.

Патенталья сказал это совершенно серьезным тоном, но все равно было непонятно, шутит он или нет.

Плешак потянулся, заохал, выругался. Он подвигался, развел руки в стороны, покрутил налево-направо головой, схватился за шею, пробормотал что-то вроде проклятия, опять помотал головой, проверяя подвижность позвонков.

– Да, эти размахались не на шутку!

Он осторожно ощупывал больные места у себя на теле, покрытом синяками от ударов, полученных в битве.

– Больно? – спросил Иван.

– А то нет, – закашлялся Плешак. – Так ты про змея спрашивал?

– Да, где он? – настаивал Иван.

– Сказали тебе – улетел. Если хочешь знать, куда – в Нижний Мир.

Патенталья поднял голову от книги, удивленный словами Плешака.

– Про это ведь нельзя говорить, – обратился он к хозяину постоялого двора. – У нас же договор!

– Он теперь наш, – сказал Плешак твердо. – Ему можно сказать. Видишь ли…

И он стал рассказывать Ивану вещи, некоторые из которых были невероятны, некоторые его ошеломили, некоторые показались на первый взгляд бредом сумасшедшего, которые его ум просто отказывался принимать. Он сел на овчину, Патенталья принес толстенные книги, в которых были рисунки и чертежи, стрелки и линии, всякие узоры и письмена. Плешак склонился над ними, и оба стали водить перед Иваном, сидевшим с выпученными глазами, пальцами по страницам, растолковывая ему значение изображений и фигур, букв и цифр. Звезды превращались в зверей, в утробе земли прорастали кристаллы, будто зародыши живых существ. Между металлами и планетами существовала неведомая связь, части человеческого тела были отголосками фаз Луны и годового пути Солнца. Все могло произойти от чего угодно, и каждая вещь имела скрытое значение. Перед Иваном раскрывалось неслыханное дотоле учение, он внимал ему, все глубже вникая в загадочные теории, зиждившиеся одна на другой, все объяснявшие, но, одновременно расширявшие горизонт необъяснимого до невообразимых рубежей.

– Посмотри-ка сюда, – сказал Патенталья, и перед Иваном стали разворачиваться космические орбиты, пересекаться линии невидимых сил, возникать картины ужаса и блаженства, появляться оттиски печатей со знамениями, с помощью которых можно было открыть головокружительные бездны.

– Значит, существует Верхняя Земля и Нижняя Земля, – спрашивал ошарашенный Иван. – И мы на Верхней Земле. А Нижняя, где она?

– Как где, под нами, ясное дело, – пророкотал Плешак.

– И что, туда можно добраться?

– И можно, и нельзя, – задумчиво сказал Плешак. – Зависит.

– Ты слышал об искривленности Вселенной, – спросил Патенталья, не поднимая головы от книги.

– Конечно, не слышал, – отрезал Плешак. – Парень только начальную школу кончил. Видишь ли, искривленность – это…

– У меня уже голова кружится от всей этой премудрости, – сказал Иван. – А со змеем-то что, где змей?

– Отправился на Нижнюю Землю, – сказал Патенталья. – И не вернется.

– А чего он там потерял?

Плешак и Патенталья с сомнением переглянулись. Наступила тишина.

Иван смотрел на них, они вопросительно смотрели друг на друга.

– Ладно, – прервал молчание Плешак. – Давай скажем ему.

Он повернулся к Ивану.

– Твою сестру ищет. Пока он летал где-то, неизвестно где, занимался своими драконьими делами, кто-то забрался в его пещеру и ее похитил. Змей считает, что это дело рук людей с Нижней Земли. Вот поэтому он там.

Иван изумленно глядел на своих проводников в мире тайных знаний. Патенталья нервно листал страницы огромного тома. Плешак тер ногу, все убыстряя движения, казалось, он смазывает некий механизм, начавший давать сбои.

– А как мне туда добраться? – спросил Иван.

Плешак опять разложил перед Иваном книги и показал ему несколько рисунков: на одной был нарисован какой-то колодец, ведший вверх, к свету, из тьмы пещеры, в которой потерялись человеческие существа. На другой человек в накидке с воротником пробивал небесный свод, продвигаясь к звездам. На третьем рисунке был город, стоявший на небе, а там, где должна была быть земля, совсем внизу, плыли облака. Были и другие рисунки: змей кусал себя за хвост, а царь и царица с коронами на головах колотили его вилами…

– Вот эту я уже видел, – воскликнул Иван. – Точно такая же была в тех книгах…

– В каких книгах, – подскочил Патенталья.

– В тех, которые караван, заночевавший тут, вез в мешках с рисом. Один мешок порвался, и все книги попадали…

– Но я же обыскал этот караван, у них в тюках никаких книг не было, – сказал Патенталья. – Я искал, но ничего не нашел.

– Конечно, они же все перед этим перепрятали, – победно выпалил Иван. – Что они, дураки, что ли. Заныкали, да еще как здорово.

– И где?

Иван помешкал; а Патенталья вдруг необыкновенно возбудился, он прыгал вокруг Ивана, дергал его за рукав, заглядывал в глаза, пытаясь вызнать еще что-нибудь.

– Есть тут одно местечко, – пробормотал Иван уклончиво. – Потайное.

– Слушай, – сказал вдруг Патенталья, видя, что Иван не собирается больше ничего говорить о том, где спрятаны книги, – слушай, я тебе обещаю, если покажешь это место, я тебя сам, лично, отведу к змею.

– Годится, – сказал Иван, – вот так пойдет. Я тебе книги, а ты мне змееву пещеру.

 

13.

 

– Ты рукам-то воли не давай, – кричала молодая повариха, вся разрумянившаяся от огня и жаркого дыхания Ивана. – Не лапай, а то сковородкой получишь, честное слово! Сперва замуж, тогда будешь руки распускать!

– Да я только немножко, чуть-чуть, самую капельку, – упорствовал Иван.

– Никаких чуть-чуть, – отбивалась повариха. – Сначала под венец, потом что хочешь. А без этого никаких – меня не обманешь!

– Да ладно тебе, – настаивал Иван, просовывая руку ей под кофту и прижимая девушку к себе. – Что я тебя, съем что ли!

– Нет, нет и нет!

Повариха была непреклонна и наконец сумела отпихнуть от себя Ивана.

– Ты что себе думаешь, ишь, явился на постоялый двор и давай тискать всех подряд! Есть тут такие любители – только за этим и приезжают.

– Я сюда не за этим пришел, – сказал Иван.

– Я знаю, – засмеялась повариха. – Мы тут, на кухне, все знаем. Ты по змееву душу. Только нет его, давненько не прилетал.

– А что, змей сюда прилетает, – удивился Иван. – А зачем, чего он тут делает?

Повариха сразу посерьезнела, бросила на Ивана боязливый взгляд и замолчала. Отвернулась от него, подложила в огонь несколько поленьев, принесла откуда-то муки и стала месить тесто, всем своим видом показывая, что она очень занята, но время от времени поглядывая на Ивана. В конце концов, проговорила:

– Чего-то делают там внизу, – сказала она тихо. – Наш хозяин и этот, которого Патенталья зовут, тот, высокий, ну ты его знаешь, и змей – все время сидят внизу в подвале и чего-то там варганят. Что делают – неизвестно, но что-то делают. Некоторые говорят – золото…

– Золото делают? – изумился Иван. – В подвале?

– Я тебе ничего не говорила, понял, ничего.

– Да как же можно золото сделать, – не отставал Иван. – Из чего его делают, как делают…

– Я не знаю, я там не была, слава Богу, не брали меня с собой, а вот некоторые из девушек, нет, стыдно сказать, нет, ничего, ничего.

– Что они там с девушками делают?

– Берут их с собой туда вниз, бедняг, те уж просят, умоляют, да их никто и слушать не хочет! Потом внизу такой ор стоит, они визжат, пищат. А как выйдут, не говорят, что с ними делали.

– А что с ними там делают, ты знаешь?

– Не знаю я ничего, – испугалась повариха. – Я тут, чтоб еду готовить, все остальное меня не касается. Если хочешь чего узнать – у них и спрашивай. Только меня не мешай.

– Давай выходи вечером, – попытал удачу еще раз Иван. – Вон туда, за амбар…

– Сказала тебе – сперва в церковь, а тогда и за амбар, и в амбар, и на амбар, если хочешь! И нечего тут – ты меня не уломаешь! Иди давай, мне надо рабочим ужин готовить.

Иван вышел из кухни и поплелся по двору. Следы битвы были еще видны, но жизнь на постоялом дворе уже возвращалась в прежнее русло. Плешак руководил, давал указания, наблюдал за тем, как идет ремонт, время от времени сам перетаскивал на другое место толстые бревна, помогая строителям. Забор вокруг постоялого двора укрепляли, а попутно приводили в порядок двор – ломали на дрова старые телеги, выносили из конюшен почерневшее и трухлявое сено, выбрасывали из кухни золу. Все было вверх дном, в движении, в суматохе.

Дойдя до входа в башню, Иван остановился, посмотрел по сторонам и вошел вовнутрь, притворив за собой дверь. В полумраке он увидел ступеньки, которые вели вниз, спустился по ним и оказался перед тяжелой окованной железом дверью. Он нажал ручку – дверь была не заперта и открылась легче, чем ожидал Иван.

Внутри, в подземном помещении, в котором он очутился, Иван сразу ощутил густой, резкий и непонятный запах. На стенах в небольших нишах горели свечи. В свете свечей Иван увидел нечто, показавшееся ему знакомым – сияющие медью котлы, схваченные стальными обручами, а рядом с ними – стеклянные сосуды меньшего размера. Между ними шли бесчисленные трубки. Необычная конструкция была похожа на ту, которую Иван видел в кузнице у Джемо.

Под одним из котлов горел огонь. Пар из котла уходил через хитросплетение трубок в стеклянную колбу, на дне которой собиралась густая серебристая жидкость: пар, желто-зеленый и тяжелый, медленно кружил в верхней части колбы, постепенно спускаясь все ниже и ниже к серебряной каше. Иван видел, что каша от этого потемнела, через несколько мгновений часть ее начала собираться в сгустки, эти хлопья внутри каши стали слипаться друг с другом, образуя некое набухающее темное ядро. Ядро посинело. Потом почернело. Затем сквозь черноту ядра проскочило что-то вроде молнии, и колба вдруг начала становиться угрожающе тесной для того, что росло в ней.

В этот момент в комнату влетел Патенталья, быстро открутил несколько краников, из них, шипя и наполняя воздух едким запахом, шибанул пар. В колбах и котлах клокотало, кипящая жидкость с шумом текла вверх и вниз по трубкам, черное ядро в серебряной каше корчилось в судорогах, металось, ища выход.

– Тебя сторожить поставили, – сердито обратился он к Ивану. – А ты стоишь и глазеешь, и в ус себе не дуешь!

– Никто меня не ставил, – защищался Иван, – я сам пришел, ничего мне сторожить не велели. Я вхожу, смотрю – кипит чего-то.

– Как это никто не ставил, – спросил ошарашенный Патенталья. – Так ты сам вошел? Зачем?

– Просто мимо проходил, постучал, спрашиваю…

– Одни хлопоты от тебя, – заключил Патенталья. – Везде тебе надо свой нос сунуть. Как ты… Нельзя лезть куда тебе заблагорассудится, ясно?

Патенталья повернулся к котлам, стал заглядывать в колбы, проверять краны, он хмурился, бормотал, подсчитывал что-то, загибая пальцы, трогал трубки, чтобы определить насколько они горячие, дул на обожженные руки, наклонялся к котлам, прислушиваясь к шуму внутри, вертел головой, тихо насвистывал.

Буря в запутанном клубке трубок и пробирок несомненно стихала: клокотать перестало, открытые краны больше не шипели, все смолкло; только иногда через трубку проходило что-то вроде вздоха. Патенталья стер со лба пот.

– А это вообще что такое? – спросил внезапно Иван.

Патенталья обернулся и с удивлением посмотрел на него.

Но в этот момент снаружи послышался шум, и в комнату вошли двое слуг, у каждого в руках было по большой стопке книг.

– Куда их класть-то, – спросил один из них, переводя дыхание. – Ну и тяжеленные!

Патенталья показал, куда складывать книги. Они сделали еще несколько ходок, куча в углу все росла.

– Так, – сказал Патенталья, – книги нашли, где ты сказал. Хорошее дело сделали. Исключительно ценные книги. А завтра-послезавтра пойдем искать змея, как я тебе обещал.

– Змей ведь иной раз и сюда прилетает? – спросил Иван как бы между делом.

– Ну, ты неугомонный, – воскликнул Патенталья. – Все время вопросы задаешь. И, видно, не только меня расспрашиваешь! Что тебе так хочется все сразу узнать! Подожди немного, постепенно все поймешь.

– А, вот вы где, – сказал, входя, Плешак. – Везде вас ищу. И хорошо, что пришли, я совсем было забыл огонь поменьше сделать, могло и рвануть…

– Сколько раз тебе говорить, что это не деревенская печка, – в сердцах воскликнул Патенталья. – Нельзя просто так уходить, оставлять лабораторию без присмотра, это тебе не чугунок с кашей! Пойми ты, это наука!

Плешак пожал плечами, махнул рукой, стиснул зубы. Он посмотрел на Ивана, потом попытался поймать взгляд Патентальи и показать ему, что здесь не место для ругани.

– А тут еще этот охотник за змеями вошел, все осмотрел, обнюхал, – сердито продолжал Патенталья, не обращая внимания на невысказанные, но совершенно ясные намеки Плешака на неуместность скандала. – Только тем и занимается, что высматривает да выспрашивает. Все ему знать надо!

– Это потому, что вы только молчите, ничего не мне не говорите, все чего-то скрываете, – защищался Иван. – Тут не хочешь, начнешь спрашивать – над чем вы тут корпите!

– А ты сам, – повернулся к нему Патенталья, – тот еще фрукт. Эта твоя подзорная труба – откуда она у тебя? От деда? А к деду ее каким ветром занесло? Ну, скажи!

– Я-то как раз ничего не скрываю, – сбавил тон Иван. – Хотите, пожалуйста. Как дед мне рассказывал, так и я вам перескажу, все по порядку.

 

14.

 

РАССКАЗ ДЕДА НАУМА О ТОМ, КАК ОН ХОДИЛ В НИЖНЮЮ ЗЕМЛЮ И ПОПАЛ ТАМ В ИСТОРИЮ

 

Когда я молодой был, мы частенько туда ходили, в Нижнюю Землю, через горы, через скалы, по ущельям, по теснинам, все вниз да вниз, эээх! На заработки ходили, отхожий, стало быть, промысел. Раз я и еще два парня спустились вниз и нанялись к одному влаху на Кожув-горе овец пасти. Только весна выдалась плохая, такие были снега, такие туманы – плотные, как брынза, хоть ножом режь. А волков – просто жуть сколько! За каждым дубом по волку. И голодные – как сто лет не ели! Стереги, не стереги – а все равно не устережешь. И вот раз заснули мы ночью, а волки забрались в овчарню, да на овец и набросились. Мы проснулись, а они уж последних режут. Мы в топоры, рубили их, рубили, завалили пять волков – а уж большие были, что тебе телята. А один волк – белый – тот был самый громадный, зубищи как у льва. Мы с ним еле справились. Да что толку – овец-то они всех перерезали. До хозяина дошло, он приехал, всех нас разогнал за то, что мы овец не уберегли, и не дал нам ничего, ни гроша.

Мы только волчьи шкуры взяли, ободрали их, а нам другие чабаны сказали, что внизу, в Костуре, их у нас купят, и что хорошие деньги дадут, были там умельцы такие, скорняки, они-то и покупали шкуры. Вот только когда мы шкуры выделывали, не было у нас соли сколько надо – оставалось у нас чуток лизунца, что для овец запасли, да к тому же и отрубей почитай не было, а отруби нужны, чтобы шкуры выдубить. А снегу тогда навалило – хороший хозяин собаку за порог не выгонит. Пришлось нам перебираться от одной пастушьей хижины к другой, присядешь у костра – кто-нибудь да даст молока или творогу, потом приткнешься где-нибудь в уголке, переночуешь. А когда погода маленько наладилась, мы спустились с гор, шли-шли, шли-шли, из деревни в деревню, так и добрались до Костура.

А там, в Костуре, мастеров-скорняков – сколько хочешь! Все такие пройдохи, хитрюги, а богачи, денег куры не клюют. Всякие шкуры покупают: и лис, и волков, и барсуков, и выдр, и куниц, даже соболей, которые у нас не водятся, а привозят их из страны Татарии, от Гога и Магога, из тех вот краев. И после сошьют тебе, что захочешь – шубу, терлик, безрукавку, накидку, кафтан – что закажешь, только плати. Да, только с этими волчьими шкурами ничего не получилось, плохо мы их выделали, не знали, что на холоде кожа не дубится, мы и так, и сяк, а они расползлись, не поправишь. Мы их отдали почитай за так, только чтобы хоть что-то выручить.

Пробыли мы в Костуре недели две, нашлись добрые люди, из наших, мы и пристали к ним, значит, на постой и на прокорм. И был там мастер один, скорняк, лавка его была у церкви Святых Бессребреников, а звали его Марко. И он, скорняк этот, все на нас посматривал и чего-то там про себя думал, но все тишком – смотрит и думает, а не говорит ничего. И была у него дочка, уж такая шустрая, а собой-то как хороша, посмотрит на тебя – кажется взглядом так и голубит. Я на нее глаз положил, да и она стала на меня засматриваться, а Марко, бывало, подойдет ко мне, даст то бублик, то ситник, то пирог с сыром, который у них тиропита называется. Наблюдает за нами, а чего думает непонятно, молчит. Наконец, подзывает меня однажды и говорит:

– Послушай-ка, сынок, я смотрю, ты все без работы, а ты парень молодой, и мне кажется, работящий да неглупый, негоже тебе сидеть и ничего не делать. Есть у меня для тебя одна работенка… Я вот шкуры решил отправить вниз, к морю, их там на корабль погрузят и в Царьград свезут. Караван завтра уходит, а ты давай с ним отправляйся, будешь смотреть, чтобы шкуры не попортили, не замарали, да чтоб не украли, Боже упаси – народу всякого много. Я дам тебе грамотку, как отвезешь шкуры вниз, к морю, то тебе корабельщик отдаст за них деньги. Ты мне привезешь эти деньги, все, сколько дадут, а там видно будет. Я гляжу, дочка моя тебе по сердцу. Ну, об этом – после. Сперва воротись живым и здоровым. Тогда и поговорим, время терпит.

Назавтра караван со шкурами отправился в путь, и я с ним, а с собой взял и тех двух пастухов, одного звали Живко, другого – Петре. По горам, по скалам, шкуры на мулах, а мы рядом с ними, пешком, и давай-давай, от деревни до деревни, найдешь какой-нибудь сеновал, там и переночуешь, а утром опять в дорогу, вниз, к морю. И все пели эту, нашу: «Под вьюками коней девять, под седлом – десятый». Проходили мы через одно место, Додона называется, так там есть дуб, а про него говорят, что он путникам предсказывает, что с ними будет. Видели мы тот дуб, ветер дует, и листья шумят, будто говорят чего-то. Мне сперва вроде послышалось, что говорят «Золото, золото», потом ветер сменился, и тогда почудилось «Дорога, дорога». А может, только помстилось, кто знает.

Вот шли мы так, шли, и на шестой или седьмой день поднялись мы на довольно высокое плоскогорье: земля бесплодная, как выжженная вся, одни пни сухие да камень черный, ни ручейка, ни родника. А мы все знай себе поем эту нашу «Под вьюками коней девять…». Целый день шли мы по этому плоскогорью, пустому да угрюмому, наконец нашли постоялый двор, остановились там на ночлег. Вокруг глушь, ни деревни, ни пастушьего становища, – аж страх берет. Смотрю – все начеку, друг друга боятся, никто ни с кем не разговаривает. Были там одни – перед нами пришли, так те в угол забились, сидят, волком смотрят. Какие-то евреи, процентщики, что деньги меняют. А после, уже темно было, еще один караван пришел, люди такие – гонористые да шустрые. По виду вроде караванщики, только вооруженные; и все хмурые, мрачнее тучи, смотрят исподлобья – кажется, сожрать готовы. Мне это сразу не понравилось. Так вот это были клефты – так по-гречески разбойников кличут. А хозяин постоялого двора, видать, был с ними заодно – впустил их, накормил ужином, да вином напоил. И вот ночью набросились они на менял этих, поубивали всех, деньги забрали, золото. И нас чуть не убили, меха отобрали. Что было делать, отдали – ведь перевешают всех, кожу с живых снимут. Но пуще того – те все равно не хотят нас отпустить, говорят, мол, донесете туркам, кто мы, да где мы. И на выбор – или убьют нас или мы с ними пойдем. Чтобы мы на них властям не доказали, и те за ними бы погоню не пустили.

И что нам тут делать было? Мы и так и сяк, потом говорим этим разбойникам греческим – ладно, пойдем с вами, лишь бы в живых остаться. Будем с вами вместе бродяжничать да разбойничать, знать, так на роду нам было написано. Ну, что ж, говорит нам их главный, пошли! И забрали нас эти клефты с собой, чтобы мы с ними ходили, чтобы они из нас таких же разбойников сделали.

И вот, привели они нас в пустынное место, никого нет, что говорится, ни одной живой души, одни скалы вокруг. Гора островерхая, а вокруг пропасть – залезешь, не слезешь. И дорог нет, только козьи тропки, скачешь с камня на камень, а соскользнешь – считай, пропал! А у тех, у клефтов, пособники были – носили им еду, вино, все, что хочешь, оставляли на уговоренном месте, а после кто-нибудь из разбойников пойдет, заберет, принесет. И никто будто ничего не видел и не слышал.

Нас без пригляда отпускали, ходи, где хочешь, все равно убежать некуда. И вот раз пробираюсь я через теснины да стремнины и вижу: крадется этот, главарь разбойников, а идет один и несет какой-то мешочек. Озирается вокруг, смотрит – не шпионит ли кто за ним, не выслеживает ли. А я стоял за скалой, он меня не видел, вот я и говорю себе – дай-ка посмотрю, куда это он направился, что задумал. И тут он раз – и в пещеру. Влез вовнутрь, я жду, его нет! Прошло сколько-то времени – гляжу, вылезает. Но уже без мешочка. Ага, значит, спрятал там что-то, для себя утаил, схоронил, чтобы с остальными не делиться.

Ушел он, а я все лежу, притаившись, потом огляделся – никого нет. Подождал, подождал и решился – залез в пещеру, искал, искал, в одном углу, в другом, ничего. Опять стал искать – наконец смотрю, под большим камнем мешочек! Заглянул внутрь – монеты золотые! Дукатов на восемьдесят было – монеты и турецкие, и мадьярские, всякие –наверняка украденные у тех менял, которых они на постоялом дворе поубивали. Эх, говорю себе, раз он у других отнимает, пусть увидит, сукин сын, что и у него отнять могут! Схватил я мешочек, заметался, а где схоронить-то? Я туда, сюда, везде плохо, но где-то все равно спрятать надо! И нашел углубление на одной скале, все мхом заросшее, а сверху листья гнилые, трава. Я мох поддел, приподнял, сунул туда мешочек, а сверху еще мхом прикрыл! Ничего не заметно, никому и в голову не придет в этом месте золото искать. И вернулся к клефтам, как ни в чем не бывало.

И так куковали мы в горах, пока турки не снарядили отряд искать нас. Из Янины отряд вышел, так нам соглядатаи наши сообщили, а нам, несчастным что делать? – беги, спасайся. Пришлют нам весточку, что турки в горы пошли, мы деру вниз. Турки в долину, – мы в горы бегом. Раз видим, орлы над одной расщелиной летают. Спустились мы туда и что видим – лежит человек убитый, лицо все стервятниками исклеванное, обезображенное. Клефты потом сказали, что это их подручный был, турки узнали, кто он, и как подошли они поближе к нашему укрытию, там его и убили, чтобы клефты, значит, поняли, что туркам о них все известно, то бишь, что они по их следу идут, на пятки наступают.

Ну, мы тогда сразу с того места ушли, перебрались через реку одну, Арахтос называется, потом поднялись на гору с названием то ли Зумерка, то ли Цумерка, как-то так. Ни еды с собой, ничего, куска хлеба, и того нет. А дорога – одни кручи да пропасти – вниз поглядеть страшно. Но нашли мы, к счастью, пещеру. Ночь там переспали, а голодные – страх, только воду пили, жевали молодые листья буковые, намучались! Смотрю – клефты все чего-то переглядываются, о чем-то договариваются. Говорю себе – тут дело не чисто! И так оно и вышло. Утром смотрим – откуда ни возьмись, турецкие солдаты, окружили нас, обложили, взяли на мушку. А клефтов нигде нет, смылись, попрятались по скалам, по расселинам, а нас бросили.

Что тут было делать – горы высоко, долы глубоко! Пришли солдаты, схватили, связали меня и еще пятерых, что с караваном с кожами шли, отвели в Янину. Там бросили нас в кутузку, в темницу, настоящий мешок каменный. Спрашивают нас – что да как. Мы им, мол, мы не разбойники, а те нам не верят. Отвечайте, говорят – а где тогда те, разбойники, а мы откуда знаем, где они, – сбежали, дали стрекача. Ну, тогда, говорят, вы и есть разбойники. Все ребра нам пересчитали, на три дня оставили без хлеба и воды, уж какие муки мы приняли, едва живы остались!

Раз пришел один парень, прислужником там был и по-нашему знал, вот он нам и говорит: «Повезут вас вниз, в Превезу, посадят на корабль и отправят в Царьград, там посадят в крепость, Едикуле называется, а после будете у султана дворцы чистить, только сперва вас оскопят, так у них заведено». Мы от таких слов чуть не окочурились, но что поделаешь – видно, так нам на роду было написано. Дали нам после того поесть перед дорогой, так, чтоб только Богу душу не отдали, заковали ноги в кандалы, чтоб не сбежали, и вперед! Вот мы и побрели, те – давай-давай, быстрей, да мы-то на своих двоих, а те, стражники – верхами, а остановись, враз копьем ткнут, долго думать не станут! Затянули мы было нашу «Под вьюками коней девять…», а не поется, на сухое-то горло! Проходили мы через город один, Арта называется, так весь народ на улицу высыпал посмотреть, как разбойников ведут, а некоторые камнями в нас кидаются, кричат: «Клефты, клефты»! Ко всем нашим бедам – еще и эта в придачу! Да, на свете всяких людей хватает, некоторые только для того и рождены, чтобы злобствовать. А еще там мост есть, так говорят, что рухнул, как только его построили, сам по себе рухнул, так пришлось им мать с ребенком в мост замуровать, чтобы мост стоял, не падая.

И вот, добрались мы до Превезы, а называется так, потому что путешествующих оттуда по воде перевозят, не знаю, море это или залив или другое что, а только узкое, другой берег видно. Натолкали нас в корабль с другими людьми, они тоже все в железо закованные, разбойники или кто там они были, не знаю. А в кандалах этих ни встать, ни пойти куда. Уж мы просили, умоляли, чтоб сняли с нас кандалы эти, и нашлась добрая душа, главным был там у стражников, он приказал, чтобы оковы сбили. Потом вышли мы в открытое море – вода, покуда глаз хватает. И задул ветрище – буря страшная. Судьба! Волны поднялись – выше домов будут. Корабль скачет, вертится, того гляди перевернется. Какой там Царьград, думаем, здесь нам и конец. А куда денешься, то вверху море, то внизу небо! Сначала на одну сторону корабль кренится, потом на другую – не спастись нам. И правда, перевернулся корабль, ударился об утес, а нас волной смыло. Счастье еще, что кандалы с нас поснимали, а то бы все разом на дно пошли. Корабль весь разнесло, мы и похватались за доски, держимся за них, вцепились, чтобы волнами нас от них не оторвало. Что народу-то тогда потонуло, страх! Несколько человек вынесло на берег, там нас рыбаки подобрали, отвели в деревню, дали нам рыбы, хлеба дали. Наелись мы маленько, ожили, дали они нам одежонку какую-никакую. Спрашивают нас, кто мы да что мы. Когда мы сказали им, что в тюрьму нас везли, в крепость, им нас жалко стало. Говорят, мы, де, отвезем вас в другое место, где вас стража не найдет. Только молчок, чтоб никто не прознал.

И отвезли нас на лодках, вроде как мы тоже рыбаки, в городок, Месолонгион называется, на море стоит. Только море там мелкое, по колено, на морском дне если хлеб посеять, с челнока жать можно. Хороший городок, чистый, дома красивые, известью белены, лавки всякие, амбары. На базаре все есть, чего душа пожелает – захотел изюму, инжиру, оливок – пожалуйста! Да вот беда: у нас ни гроша – только смотреть остается! Уж как нам ни зазорно было, а что поделаешь, стыд не дым, приходилось и христарадничать, побираться на кусок хлеба!

Спали мы в подвале каком-то – то ли от крепости старинной остался, то ли склады какие были, а может, тюрьма, кто знает. Наносили сена, устроили себе норы, как у зверей, внутрь залезешь и спишь! Потом приноровились, работать стали, помогали товар принести да унести, в общем, тяни, вези, кати, тащи, за грош или два, а что, жить-то надо. А и там люди добрые были, рассказали нам, что власти в городе расспрашивали про нас, кто такие, откуда явились, зачем – кто-то видел, что не все потопли, когда корабль на дно пошел, что кое-кто спасся, вот они и подумали, не из тех ли мы.

Нам тайком люди передали, чтобы мы уносили оттуда ноги, а то, мол, переловят вас и опять в зиндан. И нас рыбаки в лодки посадили, в свои челны рыбацкие, и перевезли в другой город. Город тот назывался Нафпактос, мы там и остались, подрабатывали помаленьку, рыбу солили в бочках, потом бочки на корабли грузили. Уж тут и лето кончилось, первый виноград пошел. Черный такой, виноградины одна к одной, а громадные, чтоб не соврать – с чертов глаз. Во какой! Прошел сентябрь, октябрь начался, глянь, уже зима на носу, а мы эвон где, надо домой прибираться, а то на чужбине снег нас застанет, на чужой-то сторонушке.

И тут разделились мы с теми двумя друзьями моими, с которыми вместе овец пасли, да волков били, я вам рассказывал. Они меня звали с собой – айда в Царьград, будем там рахат-лукумом торговать. Я им говорю: бросьте вы свой Царьград, пошли в наши края. А те заладили, лукум да лукум! И ушли – больше я их не видел, никогда. Что с ними стало – Бог весть, только больше от них ни слуху, ни духу не было.

В городе шептались, что скоро война будет, но сильно про ту войну никто не думал, жизнь идет, пусть про нее думают, которые ее начинают. И вот, однажды собирал я маслины на поле у моря, на холме, обивал деревья да оливки собирал и на осла грузил, глядь – на море корабли стоят, борт к борту, посуху можно от края до края пройти и ног не намочить! С крестами на парусах, со знаменами христианскими – что же это такое, войной что ли кто пошел, что еще за напасть? А оттуда, с другой стороны – турецкие корабли, полные моряков, готовятся этим, христианским, супротивничать. И как начали тут грохотать пушки, ядрами по кораблям бить, аж страшно стало. Турки бьют, но и те, другие, бьют – что за народ там был не знаю, латинцы какие-то, испанцы ли, итальянцы ли, кто их разберет. Ядро ударит в корабль, огнем полыхнет, и только вопли раздаются – мертвые, раненые, несть числа!

Корабли сталкиваются один с другим, моряки какими-то крюками цепляют за борта, тащат к себе, чтобы притянуть, не дать уйти. Потом нападают с мечами в руках на тех с другого корабля, колют, рубят, колют, рубят, и пошла битва, люди в море падают кто без руки, кто без ноги, а кто и без головы, вопят, помощи просят, да где там, никто не поможет, каждый свою жизнь бережет!

Кто кого побеждает, не поймешь! Пушки гремят, корабли да лодки под воду уходят, много народу утопло, эх, грехи наши! Но потом стало ясно – христиане побеждают, латинцы эти, много кораблей турецких побили, подожгли, разгромили! И дрогнули турки, побежали кто куда, какие корабли остались, те прочь, в море ушли, что поделаешь, жизнь всякому мила, убежишь тут!

Тут вижу: один корабль турецкий, с пробоиной от ядра, еле плывет, а несет его в мою сторону, прямо на меня! И бах, бьется о скалы внизу, под холмом, и разлетелся весь на куски, разбился! Попрыгали оттуда турки, да все, гляжу, громадные какие, боцманы, лоцманы, или как их там, дрыгаются в воде, ох ты, потонут или не потонут, нет, выплыли как-то, спаслись!

А оттуда, с моря, другой корабль, христианский, за ними пустился, хочет их, значит, поймать, в плен взять!

А я в траве высокой спрятался, в низинке, смотрю, вылезает один из турок наверх, на холм, ползет из последних сил – берег-то крутой! Он мне толстым показался, а мундир на нем с галунами да с шитьем. Насилу он взобрался, а как меня увидел, кричит мне по-турецки:

– А ну, гяур, раздевайся быстро, а не то я тебе ятаганом помогу!

Что делать – раздеваюсь до подштанников, ятаган так и свищет, тут шутить не станешь! И он с себя срывает свою одежду, натягивает мои тряпки, они ему тесны, а все равно надевает. Потому что видит – к берегу подходят христианские лодки, которые за ним с корабля отправили.

Взял я его одежду – красивая, вся шелк да бархат, только не на меня, широка, ну, тут ничего не попишешь. Подпоясался, перепоясался, затянулся, капитан, да и только! Гляжу – и турок переоделся и скорей к ослу, залез на него, ткнул его ногой – и понесся по полю, и все его пришпоривает, потом на дорогу вылетел и поминай, как звали!

Я обернулся – что-то блестит в траве. Что такое, смотрю, он трубу подзорную забыл! Ладно, говорю себе, раз я в его одежде, значит, и труба моя. Схватил ее и, не разбирая дороги, через гущину да заросли и помчался, как есть, одетый будто на свадьбу, понесся стремглав сквозь терновник, сквозь ежевичник, весь исцарапался, лишь бы живым уйти! А те, латинцы, из лодок повылазили и за мной, кричат, вот-вот меня догонят! Как будто они сваты, а я жених – сейчас поймают и в церковь к попу отведут, венчаться. Я бегу что есть мочи, а они по пятам и орут без умолку. Ну, за мной им было не угнаться – я как рванул напролом – по перелогам, по папоротникам, по змеиным гнездам, не вижу, куда бегу, наплевать, если одежда в клочья, главное голову сберечь.

Они за мной, кричат, а я сломя голову через кусты шиповника да боярышника, только иногда обернусь и им фигу покажу – на, мол, выкуси, ни за что не поймаете!

Убежал я от них, спрятался как-то, залез в яму, в нору барсучью, еле выбрался потом. Просидел в кустах до ночи, потом в темноте добрел до каких-то домов, там добрые люди дали мне другую одежду, турецкую я выбросил, только подзорную трубу мне было жалко бросать, я ее засунул в мешок и с собой взял. Вот что со мной приключилось!

Седьмой день октября месяца был, я этот день на всю жизнь запомнил! Мне потом уж сказали, что это было великое сражение, прямо-таки историческое, ну, мне это неведомо. Что мне эта история, что я для истории, это не мое дело, я едва жизнь свою спас, мне нужно было только, чтобы никто на меня внимания не обратил, не втянул во что-нибудь, чтобы я опять в историю не попал.

И потом я потихоньку, полегоньку стал обратно в наши края пробираться. Пошел сначала туда, где был с клефтами, нашел скалу, вытащил из углубления мох – смотрю, золотые на месте. И тут меня прямо как ударило – так вот почему тот дуб в Додоне мне говорил «Золото, золото», а потом «Дорога, дорога». Правду, значит, дуб вещал, потому что сказал, что сначала будет – про золотые то есть, а потом и про дорогу. Я дукаты эти прибрал и опять потихоньку да полегоньку пришел в Костур. Там явился к хозяину своему, Марко, рассказал ему все, так, мол, и так, что с мехами случилось, с караваном, что ничего из этой его коммерции не вышло, потому что клефты его захватили, один, мол, убыток, только деньги, вот они – давай их поделим. Ну, тот обрадовался, говорит, что он меня уж мертвым почитал, потому что слышал, что с караваном его произошло, что разбойники на него напали, а вот же счастье какое, я воротился живым и здоровым. Отдал он за меня свою дочку Мару, бабку вашу, обвенчались мы в церкви Святых Бессребреников, зиму прожили в Костуре, в тепле, а после, к весне ближе, вернулись на Верхнюю Землю.

Я и сейчас иногда возьму с собой подзорную трубу, поднимусь на какой-нибудь холм, раздвину трубу и смотрю – может, море увижу, а на нем корабли, как ларцы расписные, с мортирами и гаубицами, со знаменами в крестах. Но нет, только горы и леса да пастбища высокогорные над лесами в той стороне, где Змеиные Горы. Запою, как бывало, вот так вот, один, нашу «Под вьюками коней девять…». И спрашиваю сам себя, неужто и вправду я все это своими глазами видел, или то был только сон? Но вот же, подзорная труба со мной, значит – и вправду было.

Как так вышло, что я в такие передряги попал – что греческие клефты меня по горам водили, что турецкая стража меня в тюрьме держала и на корабле в Царьград везла, что буря нас захватила и корабль разбила, а я еле спасся и сквозь муки адские прошел, да видел, как корабли на море сражаются, да турецких корабельщиков спасал? А вот попал же! Видите подзорную трубу – откуда бы мне такую взять, если бы я через все эти приключения не прошел, во все эти истории не влип?

И вот, теперь я здесь, на Верхней Земле. Некоторые говорят – у нас тут ничего не происходит. Ну и что, если ничего не происходит. Оно и к лучшему! Одни мучения с этими историями, одни страдания! Без истории, скажу я вам, лучше живется. Вот так-то! Мы тут сами все знаем, когда пора сеять, а когда жать. С незапамятных времен все своим чередом идет – наперед известно, в какой месяц надо овец крыть, и в какой месяц им ягниться. Как должно быть, так и будет – есть время плодам завязываться, есть время им созревать. Всему свой черед – и лозу обрезать, и виноград собирать. А с этим делом, с историей, никогда не знаешь, ни где тебя ночь застанет, ни увидишь ли ты день новый!

 

15.

 

Пространство вокруг было залито лунным светом, в котором все предметы отбрасывали прозрачные, непостоянные и трепещущие тени, похожие на тени рыб на речном дне.

Иван стоял в своей комнатушке, опершись на оконную решетку, и смотрел в ночь. Сквозь тьму, мелькая крыльями, проносились летучие мыши: они трещали, будто вспарывали кисею мрака летучими ножницами, молниеносно мерили пространство, намечали крой, расчерчивали швы, резали легкую ткань решительными и резкими взмахами. Вдруг, в один миг, они исчезли, пропали – в следующее мгновение по ночному небу, напоминавшему портняжный стол, на котором в беспорядке разбросаны наперстки и иголки, проплыло другое существо: толстый и мохнатый, совершенно голый анчутка. Этот тупоумный буян лежал на спине, подложив руки под голову, и наслаждался, летая без помощи крыльев: потоки воздуха носили его в ночи, как будто он был пушистым семечком одуванчика. Он проплыл так близко, что Иван сумел хорошо его разглядеть – кожа у него была почти прозрачной, а сам он казался надутым, как мыльный пузырь. Внутри ничего не было – ни костей, ни кровеносных сосудов, ни кишок, ничего. Наверняка поэтому он и мог парить в воздухе без всякого усилия.

Пролетая мимо окна, анчутка повернул голову и посмотрел на Ивана. Правда ли он ему подмигнул, или Ивану это просто показалось, так и осталось невыясненным. Уже в следующую минуту он очутился в тени, и его стало не видно.

За оградой постоялого двора под кронами деревьев прыгали лешие. Они все время меняли свой облик – перед тем, как прыгнуть, вытягивались, как лисьи хвосты, а падая на землю, становились похожими на меховые мячики. Некоторые носились туда-сюда на четырех лапах, так что каждый, кто их видел, мог бы поклясться, что это ягнята, но они вдруг вырастали, превращаясь в огромные темные тени, угрожающе махавшие невесть кому гигантскими лапами. Иван был почти уверен, что видел, как один из них, только что бежавший по полянке, неуклюжий, как только научившийся ходить ребенок, вдруг, ни с того, ни с сего, врос в землю и обернулся громадным развесистым дубом со страховидными когтистыми ветвями.

На склонах близлежащих холмов серебром сияла трава. Голая девушка, сидя верхом на златорунном баране, читала толстый том; страницы книги блестели, как зеркала. Ивану захотелось посмотреть, что за книгу читает девушка и он вспомнил о подзорной трубе. Но когда Иван ее раздвинул и поднес к глазам, перед ним появилась выросшая вширь и ввысь Зуда.

Он сложил трубу и посмотрел на осу, бьющуюся о выпуклое стекло.

– Быстро ты вернулась, – сказал Иван. – Ну, что нового? Видела чего-нибудь?

– Хорошо, что вообще вернулась, – прожужжала оса, трясясь, как от холода. – По ночам летать – это не для меня. Где это видано или слыхано, чтобы осы ночью летали? А там, куда ты меня отправил – там настоящий ад! Вонища, грязища! Какой дым, какой смрад!

– Сумела вовнутрь залететь и посмотреть?

– Ясное дело, – загудела оса. – Конечно, залетела. Конечно, посмотрела.

– И?

– Там были Патенталья и Плешак. Чем-то там занимались, разожгли большой огонь, что-то у них варится, шипит, пар идет – целые облака. Воняет – сил нет. Я посидела маленько, посидела, потом поняла – сейчас отравлюсь. Нашла дырку, еле вылетела. Эти двое рехнулись, и Патенталья, и Плешак, оба, совсем рехнулись.

– Так что они делали?

– Я же тебе говорю – что-то жарят, что-то парят, только не для еды и не для питья. Что-то ужасное, я вся отравилась, видишь, как колотит!

– На, – сказал Иван, – возьми меда, подкрепись немножко. Пройдет.

Зуда набросилась на мед, трепеща крыльями и стараясь не измазаться – но безуспешно: оса слишком торопилась и пока оттирала с себя липкое пятно с одной стороны, другая часть ее тела попадала в сладкий капкан. Она пыталась освободиться от тянущихся за ней медовых ниток, махала крыльями, терла ногу о ногу, переворачивалась через голову, вертелась, как безумная – и все больше увязала.

– Нечего было так жадничать, – укорил ее Иван, смеясь. – Погоди немного, дай я тебе помогу.

– Ага, я вижу, у вас семейное веселье в самом разгаре, – пропищал Mus Rattus, появляясь в этот самый момент из какой-то дырки. – Развлекаетесь?

– Ну, наконец-то, – обрадовался Иван. – Я уж думал, они тебя поймали и в своей печке зажарили.

– В таком случае, – мудро прокомментировал ученый крыс, – они в результате получили бы чистое золото.

– Золото? – воскликнул Иван. – Значит, речь все-таки идет о золоте!

– Ну, можно и так сказать, – сказал после небольшой паузы крыс. – Но вопрос не следует ставить настолько примитивно. Это только одна сторона медали.

– Не понял, – сказал Иван. – Так делают они золото или нет?

– Об этом, – вздохнул ученый крыс, – дискуссии идут уже на протяжении нескольких столетий, да и сейчас к однозначному выводу прийти невозможно. Следует признать, что всеобъемлющий ответ на данный вопрос получить будет довольно затруднительно.

– Так чего они там делают, – нетерпеливо повторял Иван. – Ты же был внизу, видел. Чем они там заняты? Кто они?

Вопрос повис в воздухе, будто готовый упасть камень на краю пропасти.

– Они алхимики, – сказал Mus Rattus. – Да, дорогие друзья, мы, в сущности, находимся в месте сосредоточения приверженцев старинного и мощного течения научной мысли. Я видел, я своими глазами видел, как они совершают Великое Делание!

– А это еще что такое, – удивился Иван. – Чего они совершают?

Ученый крыс принял необычайно интеллектуальную позу. Он погладил передними лапками усы, выпрямился, поморгал, откашлялся, чтобы прочистить горло, выдержал довольно длительную паузу и окинул слушателей проникновенным взглядом.

– Чтобы вы могли понять, что происходит внизу, в подвале, который на самом деле является в некотором роде лабораторией, мне придется, дамы и господа, представить вам, в самом кратком и общедоступном изложении, основы алхимической науки.

– Валяй, – сказал Иван, смирившись с судьбой. – Только чтоб не слишком длинно! И попроще! Без тарабарщины!

– Дао, которое может быть выражено словами, не есть вечное Дао, – предупредил ученый крыс своих слушателей.

 

16.

 

ЛЕКЦИЯ, КОТОРУЮ ПРОЧИТАЛ MUS RATTUS, О ТАЙНОМ ЗНАНИИ ЕГИПЕТСКОЙ НАУКИ, ИЗВЕСТНОЙ ПОД НАЗВАНИЕМ АЛХИМИЯ

 

Дамы и господа,

позвольте мне, пользуясь случаем, обратить ваше высокочтимое внимание на область знаний, которая веками была скрыта от нас завесой таинственности. Речь идет о науке, которая в течение долгого времени подвергается необоснованным нападкам, чье доброе имя пытаются запятнать, оболгать, покрыть позором, бросить на нее тень, выставить на посмешище. Ее высочайшие достижения замалчиваются, их значение преуменьшается, они провозглашаются лживыми и обманными; ее открытия присваиваются другими, менее достойными науками; лучших и благороднейших защитников этой науки ввергают в узилища, где они претерпевают неслыханные мучения и где многих из этих достойнейших лишают жизни. Не было такого злодеяния, которое не было бы использовано для того, чтобы вырвать с корнем всякое воспоминание об исключительных высотах, которых это течение мысли и духа достигло в своем полете к пространствам высшей сущности. Но ничто не смогло уничтожить результаты этих постоянных и глубоких усилий, их блистательные плоды доступны нам и сегодня.

Конечно, уважаемые слушатели, дамы и господа, я имею в виду науку, которая называется алхимия и которая зародилась много веков назад в стране всех наук, в краю древних знаний, в Египте. Эту науку даровал людям Тот, бог письменности и магии, мудрости и Луны. В те незапамятные времена в Египте, в подземных покоях храма, воздвигнутого во славу этого бога, хранились сорок две книги Тота, в которых была записана вся мудрость мира. Потом пришли греки, и Тот был отождествлен ими с греческим Гермесом, а его обычный титул Тот Трижды Величайший они превратили в Гермес Трисмегист.

Из Египта знания, которые Тот сообщил людям, распространились по всему свету. Тайными тропами приверженцы этой науки перенесли алхимические знания в Китай, Индию, арабские страны, а позднее и в Европу. И, несмотря на постоянные гонения и несправедливые обвинения, адепты алхимии сумели пронести свое учение сквозь череду поколений, при этом скрывая его сущность от тех, кто был недостоин ее познать.

Дабы не допустить, чтобы эти тайны попали в руки людей, не готовых к встрече с ними, алхимики изначально пользовались и пользуются и сейчас языком, полным загадочной многозначности, недосказанности и двусмысленности. То, что было написано в книгах и то, что было нарисовано на картинках, открывалось только тем, кто проникал в самую суть этой божественной науки. Речь при этом не идет только о необходимости выучить тайный язык: обычного знания того, каким словом передается какое-либо значение, недостаточно – и тексты и иллюстрации к ним, которые должны донести до нас точные рецепты действия, созданы в виде некоего лабиринта, который изобилует ложными ходами, тупиками и обманными направлениями, которые вместо того, чтобы привести к цели, возвращают вас в исходную точку. Сбитые с толку зашифрованными указаниями, злонамеренные толкователи алхимии умышленно провозгласили все это знание, до истинности которого они не сумели докопаться, путаной смесью неясных догадок и ошибочных расчетов. Только тем, чей дух смог очиститься от алчности и стремления к материальным богатствам и мировой славе, довелось достичь истинного просветления и понять высшую мудрость, скрытую в наставлениях алхимиков.

Чему же учит, спросите вы, досточтимые слушатели, эта наука? Если попытаться свести всю ширь пространств, сквозь которые движется ее всепроникающий дух, к единому целому, то можно было бы сформулировать это следующим образом: открытие невидимых и тайных связей между вещами. Глубочайшей сутью алхимии является желание обнажить сеть отношения, сродства, влияния и созвучия, чьи линии сплетены между всеми существами, материальные облики и проявления коих существуют во Вселенной. Двигаясь между кажущимися антитезами, каковыми являются: вода – огонь, верх – низ, твердое – жидкое, сожжение – возрождение, сера – ртуть, золото – неблагородные металлы, мужчина – женщина, король – королева, Солнце – Луна, которые на самом деле представляют собой разные обличья одного и того же явления, алхимики составляют формулы соотношений, в которых открывается мудрая многосложность строения материи, а также неоспоримые признаки присутствия в ней духа.

В основе алхимических представлений лежит мысль о том, что все в природе, как духовное, так и материальное, стремится к совершенству. Можно сказать, что это совершенство и является, и более того, должно являться конечной целью всего мироздания. Алхимик в своей реторте воспроизводит то, что природа делает в своем огромном необъятном организме: как она в недрах гор в течение неизмеримого ряда веков ведет по пути преобразований неблагородные руды к чистоте и постоянству высокоценного металла, точно так алхимик, используя ускоренный процесс, подводит основные элементы – серу и ртуть – к согласию, к искоренению их противоречий, что проявляется в возникновении «тайной серы», а это, как вы, уважаемые присутствующие, уже наверняка догадались, является сокровенным названием благороднейшего из всех металлов – золота.

И вот, дорогие друзья, мы добрались и до золота. В конечном итоге алхимический процесс, Великое Делание приводит нас к этой крайней метаморфозе – путем очищения и усовершенствования происходит это чудо природы: в колбе алхимика после бесчисленных попыток появляется солнечное сияние этого царского элемента. Но для достижения результата необходимы большое терпение, ум, вера в знания, унаследованные от наших предшественников и упорство в работе: алхимик добивается успеха только если он верит в то, что делает, и только если он видит не одну материальную сторону вещей. В сущности, а я должен заявить об этом во всеуслышание, его конечная цель не получение драгоценного металла, не стяжание материальных богатств, которое может быть достигнуто такого рода изменением природы материи, а прежде всего утверждение великих начал, лежащих в основе этой науки.

Чем в действительности занят алхимик в своей лаборатории? Скрытый в полутьме, он посвящает себя тому, что вновь и вновь проверяет и перепроверяет знания, полученные от своих учителей, еще и еще раз, шаг за шагом, он исследует всю цепочку действий, упорно повторяя попытки, которые могут многократно завершиться неудачей, чтобы, в конце концов, после долгих усилий, дойти до цели. В сущности, сплавляя свое теоретическое знание с практикой, алхимик связывает в «химической свадьбе» серу и ртуть, короля и королеву, Солнце и Луну, чтобы получить Камень мудрости, то есть то, что французы назвали «la Pierre Philosophale». С его помощью он может устремиться в одном из двух направлений: по пути поиска эликсира вечной молодости или по пути исследования трансмутации металлов, который заканчивается с появлением золота в его реторте.

Во всех этих действиях, дорогие друзья, основными являются три акта, три ключевых слова: очищение, усовершенствование, изменение. Да, материя здесь, в этом процессе, очищается – отбрасывается все нечистое, все изменчивое, все, что может стать препятствием на пути к усовершенствованию. Усовершенствование, в свою очередь, это не только очищение, а прежде всего восхождение по лестнице знания на все более высокие и высокие уровни бытия, с низов к вершинам. А изменение является глубинной сутью всех устремлений алхимиков. Он должен быть полностью уверен в том, что может изменить суть вещей, и что именно он призван и подготовлен управлять этими превращениями. Он, в сущности, играет роль, предназначенную духу, освобождающему материю от ее инертности и направляющему ее по дороге возвышающей метаморфозы.

Он достигает этого путем мистического соединения серы и ртути, подвергая эти два элемента ряду физических и химических превращений. При этом следует подчеркнуть, что обычных действий: кипячения, прокалНаумия, выварНаумия, испарение и орошения пара недостаточно – во всем этом процессе, если мы хотим довести его до настоящих, существенных изменений, должна принимать участие и эманация духовной энергии, то, что греки называли «пневма», а французы впоследствии, в средневековье, «le Souffle du Dragon», то есть, как сказали бы мы, «дыхание змея». Что же это такое? На рисунках, которые прилагались к текстам алхимиков, а иногда распространялись и отдельно от них, нарисован змей, изрыгающий огонь. Но вот в чем вопрос: следует ли нам, употребляя слово «змей» или вспоминая создание, нарисованное на картинке, следует ли нам думать, что речь в действительности идет о змее? Иногда под словом «змей» может подразумеваться первобытная неодухотворенная материя, которую еще не захватил процесс преобразования, а в изображении крылатой рептилии некоторые истолкователи узнают серу в момент испарения, другие же говорят о страже подземного мира, там, внизу, надзирающего за природными трансмутациями металлов; есть и такие, которые в картине змея, кусающего себя за хвост, видят символику вечного взаимного перехода материи в энергию и энергии в материю. Какой из этих точек зрения мы с вами должны отдать предпочтение? Я уж не говорю о том, уважаемые присутствующие, что старые авторы считают, что речь действительно идет о змее, и что действие, ожидаемое от него – прошу прощения у дам – есть, в сущности, истечение его оплодотворяющей жидкости, каковую некоторые алхимики использовали в качестве некоего катализатора, долженствовавшего сыграть решающую роль при запуске чудесного процесса, плодом которого было золото.

Мы видим, что термины словаря алхимиков – как, например, змей – могут иметь самые различные значения. Что же говорить о конечном результате Великого Делания, о золоте? Правда ли, что некоторые алхимики сумели, вопреки тому, что утверждает современная наука, получить в своих лабораториях золото? Или это просто слово, которое под своей наружной личиной скрывает другие, гораздо более глубокие значения? Может быть, под рассказами о получении этого столь ценимого благородного металла следует в сущности понимать усовершенствование человека – того самого человека, который руководит таинственным процессом и который, способствуя материи перейти на более высокий уровень существования, одновременно возвышает и собственный дух? В таком случае, процесс получения золота можно было бы осмыслить как процесс духовного преображения, восхождения от низшей животной природы человека в высшую, божественную.

Конечно, дорогие друзья, это только одно из возможных толкований этой загадочной области знаний, именуемой алхимией. Не следует забывать, что язык этой науки никогда не сводится к единственному смыслу, поскольку, уважаемые присутствующие, дамы и господа, как начертано в Изумрудной скрижали, «Tabula Smaragdina», одном из старейших трудов по алхимии, написанных, может быть, рукой самого Тота, «То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи».

Тут Mus Rattus поклонился, перевел дыхание и важно пошевелил усами.

– О, прекрасно, – в восторге зажужжала Зуда. – В первый раз в жизни меня назвали дамой!

– Браво, браво, – сказал Иван, задумчиво кивая. – Должен признать, что ты и вправду говоришь очень учено. Много мудрости, и чем дальше, тем больше. Браво, хотя я и не шибко понял, что к чему.

И, сделав вид, что не замечает обиженного выражения на мордочке ученого крыса, добавил:

– А теперь всем спать, завтра утром рано трогаемся в путь.

 

17.

 

– А другой дороги к змею нет? – спросил Иван, тяжело дыша; в горле у него пересохло, и он открывал и закрывал рот, как рыба, которую вытащили из воды.

Он и Патенталья уже долго карабкались по Змеиным Горам и забрались очень высоко, но устрашающие вершины все поднимались и поднимались перед ними.

– Что, только эта? – продолжал нудеть Иван.

– Только эта, – простонал Патенталья, шагая по осыпающемуся под ногами крутому склону с решимостью отчаяния. Он оделся будто для прогулки по бульвару, но от первоначального великолепия не осталось почти ничего – его туфли с красивыми металлическими пряжками были уже без каблуков, рукав его черного плаща распоролся на плече, а шейный платок, который он повязал в качестве знака своего превосходства и верховенства, был в ужасном состоянии, потому что Патенталья использовал его, чтобы вытирать пот со лба.

– Потому мне и не хотелось туда идти, – бормотал он. – Сто раз раскаешься, что вообще пошел. Да и потом, когда придешь к нему, он особо не старается быть любезным. Еще хорошо, если не свалит сверху как бы ненароком валун побольше, пока ты лезешь к его пещере.

Вокруг возвышались остатки того, что некогда было горными вершинами – столбы из осыпающегося камня, изъеденного дождем и снегом, башни без окон и еле держащиеся арки из скал, которые изо дня в день подтачивал ветер. Сквозь них полноводной рекой текли потоки мелкого раздробленного камня, по которым было особенно трудно идти: от каждого шага обломки, осыпаясь, сбегали вниз лавиной, увлекавшей путника назад. Здесь, куда забрались Иван и Патенталья, не было уже ни кустика, ни травинки, одна каменная пустыня, в которой твердые и мягкие минералы схлестывались в битве, исходом которой для одних и для других был одинаков: песок и пыль.

Иван и Патенталья карабкались по склону, стараясь не глядеть вверх, чтобы не потерять остатки решимости. Они еще не поняли, что Дух Горы уже вынес им свой приговор и теперь медленно ворочал в своей потрескавшейся каменной голове неясные мысли о том, как именно наказать двух вторгнувшихся в его царство наглецов, осмелившихся потревожить его покой. Время от времени за гору цеплялось своим хвостом какое-нибудь облако, и горные пики скрывались под молочными покрывалами. Тогда казалось, что каменные башни растут со дна какого-то мутного моря, тяжелая глухота наваливалась на все вокруг, и путникам было боязно нарушать своими шагами всеобщую неподвижность. Здесь не было ни кикимор, ни упырей-утопленников; только души мертворожденных детей, так и не вкусивших земной пищи, сновали меж скалами в виде обрывков тумана, печально качались на горных хребтах и стыдливо скрывались от взглядов, уплывая в долины.

Дух Горы пережевывал свои недодуманные мысли, хрипел и кряхтел, дрожал от гнева, силясь остановиться на чем-нибудь определенном, но у него ничего не получалось, и он злился на самого себя. Иван, чувствовавший эту озлобленность, сочившуюся из каждого камня, к которому он прикасался, пытался понять направление мысли темной громады, но ее неохватность превышала его скромные возможности по налаживанию контактов с отдельными существами в природе.

– Не нравится мне все это, – сказал он, обводя рукой вокруг. – Как будто что-то готовится.

Патенталья волочил свой черный ящик по каменистой осыпи, он еле держался на ногах, едва пройдя несколько шагов вперед, съезжал на столько же назад, махал руками, бранился.

– Нет тут никого, – еле дыша, сказал он. – На сто верст вокруг никого нет. Некому тут гадости замышлять. И не гадости тоже.

– Боюсь, что кто-то есть, – ответил ему Иван. – Только не пойму кто.

– Если умеешь, спроси, пусть объявится.

Иван было ухватился за скалу, казавшуюся прочной и незыблемой, но та вдруг треснула и рассыпалась. С обломком скалы в руке Иван скатился на десять шагов вниз.

– Э-ге-гей, э-ге-гей! – прокричал несколько раз Иван; ему ответило эхо, но какое-то притихшее и слабое, боязливо пробирающееся мимо горных вершин.

– Ты что так противно орешь, – спросил выбравшийся из кисета и сидевший у Ивана на плече Mus Rattus. – Тебе это не идет. Посерьезнее надо!

– Опять это отвратительное животное вылезло, – сказал Патенталья, пытаясь взобраться повыше и держась за острый камень, который как будто крепко сидел в земле. – Не понимаю, зачем ты таскаешь его с собой. Не выношу крыс.

– Можно, я его укушу, – спросила Зуда, сидевшая у Ивана на ухе. – Он меня нервирует своими глупостями.

– А кто после этого нас к змею проведет, – спросил в ответ Иван. – Сиди уж.

– Ты что все время сам с собой разговариваешь? – разозлился Патенталья. – Если человек сам с собой разговаривает, значит у него не все дома. В Салониках есть лекари, если хочешь, я тебя к ним отведу, они тебя быстро уврачуют.

Патенталья оперся на камень, за который он держался, сделал усилие, чтобы сделать еще шаг, но камень вдруг упал, и Патенталья соскользнул вниз; Иван едва успел ухватить его, чтобы тот не свалился в ущелье, угрожающе темневшее под ногами.

– Да, похоже, что кто-то не дает нам подняться выше, – сказал Патенталья. – Что за чертовщина?

– У каждой горы своя дурь, – высказал свое мнение Иван.

– Да мне-то она что, какое мне до нее дело, – воскликнул Патенталья. – Гора обязана нас пропустить и точка!

В ответ высоко над ними раздался гром – его раскаты пронеслись сквозь каменные просторы, впечатление было такое, будто недра гор заговорили на своем минеральном языке, будто загрохотало окаменевшее потомство бесплодной утробы горы. Облака поплыли над вершинами еще быстрее – их тени на гладкой поверхности скал были похожи на следы гигантского крадущегося зверя, готовящегося прыгнуть на свою жертву.

С невидимого пика заухал Дух Горы: Иван и Патенталья почувствовали на лицах его ледяное дыхание.

– Давай убежище искать, только быстро, – закричал Патенталья.

Воздух кристаллизовался, стал твердым и колючим, угловатые и жесткие швы проступили на его враз закоченевшем теле. Резко стемнело, сверкнула молния, трезубцем ударившая в землю. Раздался адский грохот, как будто кто-то огромный щелкнул циклопическим кнутом.

Дух Горы осклабился, показав свои щербатые зубы.

Налетел дождь.

– Быстрее, – закричал Патенталья и, собрав последние силы, понесся к высокой скале, полы его плаща метались на ветру, как крылья мельницы.

– Где-то тут была, – кричал он в отчаянии, озираясь вокруг.

Он вздымал руки, хватался за голову, пытался сдвинуть большие камни, ругался.

Неслыханный ливень с шумом накрыл гору. Стало совсем темно, с неба водопадом низвергались потоки.

– А-а-а-а, – ревел Дух Горы. – А-а-а, раздавлю этих жалких букашек, растопчу как козявок, размажу! А-а-а-а, – Дух пытался нащупать какую-нибудь другую мысль, – скалами расплющу, мокрого места не останется, ничего – как и не было!

По рудным жилам, по золотоносным пластам неслась безумная ярость – Дух Горы выплескивал злобу на каждый камушек гигантской горы. Но ядовитое буйство никак не могло сосредоточиться на каком-нибудь целенаправленном действии, не поднималось выше выражения слепой ненависти, пропадало втуне.

– А-а-а-а, – бесновался Дух Горы. – А-а-а, я из вас лепешки сделаю.

И его злоба превращалась в неимоверную, захлебывающуюся бурю с ужасающим ливнем и воем ветра.

Иван поднимался по склону, цепляясь пальцами за малейшее углубление в скалах.

– Сюда, – закричал ему Патенталья, – сюда, помоги, надо эту плиту поднять!

Высоко над ними Дух Горы был в отчаянии: он понял, что непрошеные гости уже на пути к избавлению, и оттого бесновался все пуще – бросал в пропасть огромные глыбы, хлестал ливнем по долинам, выл и ревел в бессильной злобе, извергая проклятия.

Дождевые струи захлестывали Ивана и Патенталью, били в лицо, слепили, но в конце концов плита подалась. Под ней показались ступеньки, которые были вырублены в скале и вели, казалось, в какое-то мрачное подземелье.

Оскальзываясь на каменных ступенях и ощупывая ладонями стены, двое путников скатывались вниз, в темноту.

– Что это значит – у каждой горы своя дурь, – спрашивал сам себя Дух Горы. – Ведь это что-то да значит, только что? Уж не меня ли он имел в виду?

И он резко провалился в дремоту, уставший, разбитый, а в долину грязевыми потоками все еще стекали охвостья его бешенства.

Иван и Патенталья протиснулись между большими камнями, наваленными посреди подземного коридора. Бури и ветер нанесли на ступеньки целые кучи песка и щебня. Чем ниже они спускались, тем свободнее становился путь, а шум дождя постепенно стихал. Иван запалил факел, и они продолжили путь вниз.

– Это и есть проход на Нижнюю Землю? – спросил Иван. – Про который ты мне говорил.

– Нет, конечно, – нехотя ответил Патенталья. – Это просто подземный ход под горой. Ты уже мог убедиться, что погода на такой высоте может преподнести массу неприятных сюрпризов тому, кто здесь окажется. Стукнет ей чего-нибудь в голову, вот она и начинает бесноваться. В древних преданиях говорится, что люди вырыли этот ход еще в незапамятные времена, как раз чтобы избежать этой опасности. И смотри, им до сих пор можно пользоваться.

– Так ты и раньше о нем знал?

– На картах все указано, – ответил Патенталья. – Все нанесено, но горы меняются, и место бывает трудно узнать. Хорошо хоть, что мы вовремя нашли вход.

Они шли по коридору, плавно спускавшемуся вниз. Стены, на которых в начале было полно глубоких заросших мхом трещин, становились все более гладкими, ступеньки все менее сбитыми, углы все более правильными.

– А те книги, – вдруг вспомнил Иван, – на что они тебе? И кто те, которые их спрятали и почему ты за ними гнался?

– Это книжные воры, – объяснил Патенталья. – Ходят повсюду и грабят тех, у кого есть старинные книги. Потом идут в Нижнюю Землю и там продают за большие деньги. Так люди из Нижней страны узнают всякие вещи про нас. А для нас было бы лучше, если бы они знали про Верхнюю Землю как можно меньше, а лучше всего – если бы вообще не знали. И оставили нас в покое.

– А в тех книгах написано, как золото делать? – спросил, прикидываясь, будто ничего не понимает, Иван.

Патенталья остановился и серьезно посмотрел на него.

– Послушай-ка, что я тебе скажу, – ответил он. – Золото – это не самое важное. Помнишь, в той сказке, которую тебе рассказывал твой дедушка, дуб ему прошелестел не только «Золото, золото», но еще и «Дорога, дорога». В общем, золото, конечно, важно, но и дорога тоже важна. И, если хочешь знать, дорога даже важнее! Что остановился, пошли, уже близко!

Ход становился все светлее, и в воздухе уже чувствовался запах свежей травы. Вскоре путешественники дошли до двери; Патенталья пнул ее ногой, и она отворилась, скрипя заржавленными петлями.

Снаружи был ясный день.

Первое, что увидел Иван, был зеленый холм, сияющий свежей травой, только что промытой дождем. Дальше, за холмом, возвышался другой, поросший густым лесом, а за ним, среди верхушек деревьев, виднелся скалистый пик.

– Дотуда, – сказал Патенталья. – Нам надо дотуда дойти, пока не стемнело.

– А на ужин там что-нибудь будет, – высунулся из мешка Mus Rattus. – Может быть, господин змей нас угостит чем-нибудь.

– Опять эта омерзительная крыса, – сказал Патенталья. – Зачем ты ее с собой таскаешь?

– У каждого свой вкус, – пискнул крыс, но крысиным языком Патенталья не владел, и разговора не получилось.

Иван и Патенталья зашагали по высокой траве, ученый крыс залез на плечо Ивану и принялся обозревать окрестности, а Зуда весело летела впереди.

 

18.

 

Темнота, начинавшая обволакивать горы, все еще оставалась достаточно прозрачной, когда Патенталья и Иван остановились у подножья большой скалы. Вокруг рос угрюмый и наводящий страх ельник; на полянке под скалой кучей валялось несколько упавших старых деревьев, почти совсем сгнивших.

– Э-ге-гей, – прокричал Патенталья. – Это мы, э-ге-гей!

Эхо отозвалось в тишине леса, пронеслось сквозь ельник, отразилось от скал и исчезло в темноте. Весь лес вокруг них будто наежился: казалось, что крик услышали сотни настороженных ушей, дрожавших в охотничьем азарте, почти физически чувствовалось, как напрягаются в темноте мохнатые тела, как когтистые лапы нащупывают опору перед прыжком, как нижние челюсти нервно ходят, открывая белые клыки.

– Э-ге-гей, – крикнул Патенталья, задрав голову вверх, к вершине скалы. – Э-ге-гей!

– Скажи ему, чтобы он не орал, – запищал Mus Rattus на ухо Ивану. – Здесь не такое место, чтобы безнаказанно шум поднимать.

– Ты что кричишь, – сказал Иван Патенталье. – Что, нет другого способа сообщить змею, что мы тут?

– Только если ты сумеешь в темноте вскарабкаться на скалу, – пробормотал Патенталья. – А провести здесь ночь мне что-то не хочется.

– Мне тоже, – сказал Иван, озираясь и с подозрением оглядывая заросли. – Но другого выхода нет. Разведем большой костер, никакой зверь не рискнет подойти.

Они принялись за работу, и вскоре посреди полянки полыхала куча сухих веток. Смолистая древесина горела хорошо, с потрескНаумием и разлетающимися искрами, у огня было весело, но тьма вокруг стала еще непрогляднее. Огромные деревья постанывали, будто придавленные невидимой тяжестью, время от времени по ним пробегало что-то вроде мурашек – причиной их был не ветер, это был намек на движение, предчувствие неведомой опасности, трепет волосков на кончиках сторожких ушей, ощущающих почти неуловимое волнение воздуха.

Иван и Патенталья прилегли у огня. Патенталья подсунул под голову свой длинный ящик и укрылся длинным плащом. Иван собрал ворох сухой хвои, чтобы было помягче, улегся на него и натянул на себя попону.

– Может, сначала поужинаем? – спросил Mus Rattus, высовываясь из мешка.

– Пойди поймай чего-нибудь в лесу, – предложил ему Иван, – принеси, мы тут на костре зажарим, вот и ужин будет.

Крыс поднялся на задние лапки и пошевелил усами, как будто и вправду готовясь отправиться во тьму, но в этот миг оттуда, из зарослей, донесся какой-то шорох, и показалось несколько существ, которые как раз и пришли затем, чтобы поужинать.

– Люди с песьими головами, – воскликнул Mus Rattus. – К оружию, граждане!

Из темноты, освещенные неверными отблесками пламени, появились мохнатые морды, засверкали белые клыки, заклацали слюнявые челюсти.

Иван вскочил и схватил пылающую головню. Когда орава голодных псоглавцев подбежали к нему, он замахнулся – оскаленные морды с визгом отшатнулись, но как только он перестал пугать их горящей верхушкой головни, они навалились снова.

Псоглавцев была целая свора – это были маленькие, слабые человечки с короткими ногами и длинными руками, обросшие рыжеватым мехом; самым мерзким в них были головы – не настоящие собачьи, а скорее человеческие головы с отвратительно вытянутыми вперед удлиненными челюстями, которые издавали что-то среднее между наглым рычанием и трусливым визгом. Они делали несуразные и неловкие движения, маша руками, будто загребая, но тут же отступали, как только Иван замахивался на них горящей веткой.

– Бей их, бей, – подбадривал Ивана болевший за него крыс, забравшись на валун рядом с костром. – Врежь им по тыкве!

Иван отбивался от беснующейся своры, удивляясь, почему в отражении атаки не участвует Патенталья; когда он в какой-то момент обернулся, то увидел, что тот возится со своим черным ящиком.

– Сейчас, сейчас иду, – закричал ему Патенталья, но не пришел, а остался стоять, склонившись над ящиком, занятый каким-то делом, для которого – совершенно очевидно – сейчас было не место и не время.

– Иди подмогни, а то они нас того гляди одолеют, – вопил Иван.

Один из псоглавцев, самый крупный и сильный, может быть, их вожак, уже приблизился на опасное расстояние, хорохорясь перед остальной стаей. С его клыков капала пена, из открытой пасти высовывался слюнявый язык. Иван перестал махать веткой, остановился на миг, чтобы подманить наглеца, а потом, молниеносно меняя направление движения, запихнул пылающую головню в открытую пасть разъяренного существа.

Псоглавец испустил отчаянный визг, от которого лес вокруг будто остолбенел. Крик боли шел из самых глубин его тела – подпрыгивая и вертясь на месте, отвратительный зверь верещал во все горло, выл, разбрасывая вокруг кровавую пену, поднимал руки к небу, будто ища там защиты от ужасной беды, которая с ним случилась, рыл землю ногами.

– Гав, – взлаивал он на отвратительном псоглавском наречии, – гав, злой человек, нехороший. Бьет бедных несчастных псоглавцев, руки распускает, совсем не смотрит, где машет. Гав, за что он меня так, я ему ничего плохого не сделал. Гав, как больно, я теперь, может, помру! Это геноцид, по всем международным законам это геноцид! Это ужасно, это несправедливо! Покажите этому насильнику кузькину мать, гав, отомстите за меня!

Другие псоглавцы, вместо того, чтобы испугаться участи, постигшей их вожака, сбились в разгневанную стаю и бросились на отступавшего Ивана.

И тут загромыхал гром – гроооом бомбомбом ооом – и трое псоглавцев полетели кувырком, широко раскинув руки и ноги, а их требуха разлетелась во все стороны кровавыми ошметками. Другие на миг застыли, остолбенев, потом поняли, что произошло, их охватил ужас, они рассыпались по кустам и исчезли, по всему лесу был слышен шум их отчаянного бегства.

Иван обернулся. Позади него стоял Патенталья со странным предметом в руках. У предмета была деревянная часть, которую Патенталья приложил к правому плечу, а в деревянную часть была всажена длинная черная труба, расширявшаяся на конце на манер широкой воронки. Из раструба медленно выходил синеватый дымок.

– Совсем неплохо получилось, – сказал Mus Rattus, аплодируя передними лапками. – Смотри-ка, настоящий мушкет. Из тех, которые французы называли l’espingole. Как у мушкетеров Франциска Первого. Баммм! – и готово. А еще был один роман…

– Что он стрекочет, – спросил Патенталья.

Mus Rattus повертел носом во все стороны и понюхал воздух.

– Порох, – пропищал он, придя, наконец, к заключению. – Селитра, сера и немного древесного угля. Насыпаешь порох, потом закатываешь свинцовую пулю. Пыж, чуток землицы. Все остальное, как у огнива.

– Ты что, его понимаешь? – с сомнением спросил Патенталья.

Иван был занят тем, что рассматривал разбросанные вокруг тела псоглавцев и только неопределенно пожал плечами.

– Разве не нужно было еще сошку воткнуть в землю и стрелять с нее, чтобы улучшить прицельность? – спросил ученый крыс, но ему никто не ответил.

 

19.

 

Туман медленно растекался по ложбинам меж гор. Начало светать, и темный ельник становился все зеленее. Где-то запела птица, но тут же замолчала, будто испугавшись собственного голоса.

Костер почти угас и печально дымил. Длинный черный плащ Патентальи запачкался и измялся, один рукав почти оторвался и держался на честном слове, владелец плаща тщетно старался привести его в порядок, стряхивая и выбивая его.

– А вампиров он бьет? – спрашивал Иван, разглядывая мушкет.

– Бьет, но только если пуля серебряная, – отвечал Патенталья. – А так бьет.

– Ух ты, – восторгался Иван. – У нас в деревне водяная мельница есть у околицы, так там вампиров сколько хочешь! Там заночевать – даже и не думай. А переночуешь – света белого не увидишь.

– Только если пуля серебряная, – задумчиво повторил Патенталья. –  Серебряная возьмет.

– А вурдалаков?

– Их можно и обычной. Дрянь народец. Я одному раз голову…

– Что голову?

– Снес напрочь. Жакана взял покрупнее, и мозги у него вон. Серой только потом воняло сильно.

– А оборотней?

– Оборотней тоже можно. Правда, я не пробовал.

– А упырей?

– Ты же не на охоту сюда приехал, – воскликнул Патенталья. – Ты, если так дальше дело пойдет, всю дичь тут истребишь. Упырей ему! Больше ничего не надо?

Иван оставил оружие в покое, поднялся и направился к скале. Она круто уходила вверх, вырастая прямо из лужайки, вокруг нее валялись упавшие камни. Скала была почти отвесной, но не гладкой, а испещренной множеством выбоин, цепляясь за которые можно было бы попробовать подняться. Иван ходил вокруг, а крыс, сидевший у него на плече, с сочувствием смотрел на него.

– Знаешь, – осторожно шепнул ему мудрый грызун, – похоже, все-таки упырей не бывает. Сказок про них навыдумывали много, потом их собирают эти, из Института фольклора, и немало уже насобирали. Но наука говорит…

– Ты-то откуда знаешь, что наука говорит, – грубо прервал его Иван. – Шибко ты умный, как я погляжу! И про алхимиков он знает, и про каких-то там мушкетеров, и про упырей, про что хочешь… Откуда ты такой ученый взялся?

– Не хотелось бы вспоминать про неприятное, – сказал Mus Rattus, – но однажды я сгрыз целую энциклопедию. То есть, собственно, две: одну французскую – «Larousse» и одну британскую – «Britannica». А перед тем как съесть очередную статью, я ее прочитывал. Меня в одной библиотеке заперли, ничем другим заняться не было возможности. Вот там и научился.

– То есть ты книги прямо одну за другой глотал, – удивился Иван. – А я думал, ты только по лесным тропкам носился.

– Чтобы стать королевским гонцом, нужно определенное образование, – важно заметил крыс. – Ты что думаешь, все так просто: пустили и беги?

– Так вот почему ты сразу псоглавцев узнал, – заключил Иван. – Значит, читал про них?

– Естественно, читал. Я их на картинке видел в «Книге природы» Конрада фон Мегенберга. Издана в Аугсбурге, если я правильно помню – в 1477 году. Нет, что я говорю, конечно, в 1478.

– Надеюсь, ты хоть ее не съел? – осведомился Иван. – Ты же такой книголюб.

– Что ты там постоянно бормочешь, – спросил Патенталья. – Уж не разговариваешь ли ты с этим омерзительным животным?

– Смотрю, до чего гора высокая, – ответил Иван. – Как мы залезем – ума не приложу.

Уже рассвело. Последние волокна тумана еще плавали над кустами, но за молочной мглой уже виднелись черные стволы деревьев, с листьев капала роса.

Над Иваном и Патентальей возвышалась огромнейшая скала, в трещинах и расщелинах на ней рос мох, в некоторых местах, казалось, были видны остатки ступенек, вытесанных в скале, но их, если это вообще были ступеньки, давно оббили и объели дождь и ветер. Если отойти подальше, было видно, что на высоте пятнадцати человеческих ростов на скале имелся ровный приступок, и за этим выступом угадывалось черное зияние пещеры.

Внезапно со скалы на полянку упало несколько довольно больших камней.

– Эй, – закричал Иван, – осторожнее, там наверху!

С приступка в вышине показалась странная голова, моргавшая большими любопытными глазами.

– А, так это вы такой шум ночью подняли, – воскликнул змей сверху. – А я-то думал, кто это мог быть, псоглавцы что ли, какого они так разорались? Погодите, я вам сейчас лестницу сброшу.

И со скалы слетела лестница, сплетенная из веревок, со ступеньками из дощечек.

– Дай я первым полезу, – сказал Патенталья. – Мы со змеем старые знакомцы.

Когда они поднялись наверх, Иван понял, что змей гораздо больше, чем он себе его представлял. Маленькая голова и тонкая шея росли на огромном теле, которое все было в переплетении мускулов и натянутых жил; спину покрывала блестящая, будто эмалированная, скорлупа из роговых чешуек, походившая на броню. К бокам прилегали крылья с почти прозрачными перепонками, натянутыми между мощными хрящами. Задние лапы у него были огромные, отвратительно толстые и некрасивые, а пальцы оканчивались опасными когтями, а вот на передних лапах чешуйчатой коры не было, они походили на человеческие руки, только длиннее и сильнее. От туловища исходило ощущение мощи и неумолимой силы – оно было могучим, созданным для набегов и налетов; время от времени, под кожей змея, лежавшего на гладкой скале, подрагивали мускулы, будто напоминая своему владельцу, чтобы он использовал силу мышц без всяких сомнений, не забывая о своей истинной природе. Мощный хвост тянулся до входа в пещеру. Все тело змея было великолепным летающим механизмом убийства, живым воплощением дикой животной энергии, было ясно, что это посланец подземного мира, признающего только насилие. Но со смехотворно маленькой головки на Ивана глядели невероятно умные глаза, светившиеся необычной добродушной проницательностью.

– А это кто с тобой? – спросил змей, едва открывая рот.

– На нас псоглавцы напали, – сказал Патенталья, будто оправдываясь. – Представляешь, чуть было не сожрали нас.

– Ну, это вряд ли, – сказал змей. – Против этой твоей пукалки у них шансов нет.

– Я сестру ищу, – сказал Иван. – Ее Летка зовут.

Змей закрыл глаза. Он неподвижно лежал с закрытыми глазами, и можно было бы подумать, что он внезапно заснул, если бы не когти на передних лапах, которые едва заметно двигались, царапая скалу. Иван и Патенталья молча стояли рядом. Все застыли, казалось, миг длился целую вечность.

Змей открыл глаза.

– Поздно пришел, – сказал он медленно. – Хотя, если бы ты раньше пришел, пока твоя сестра была здесь, все равно ничего хорошего бы не вышло – мне пришлось бы тебя убить. Должен тебе сказать, что я очень полюбил твою сестру и в любом случае не дал бы тебе увезти ее домой. А ты наверняка для этого явился, так ведь?

Иван поглядел на огромную тушу змея, и по спине у него поползли мурашки, когда он вспомнил хрупкую и можно сказать, детскую, фигурку сестры.

– Где моя сестра? – спросил Иван.

– Нет ее, – ответил змей. –  Какие-то люди украли, пока меня здесь не было.

– Какие люди?

– Люди, – повторил змей. – Плохие люди. С Нижней Земли. Сумели, не знаю как, сюда забраться. Похоже, орлиные яйца искали. Есть такие – крадут у орлов из гнезд яйца. А потом продают. Я тут уже кое-что разузнал.

– А как же ее теперь найти на Нижней Земле? – настаивал Иван.

– Вот и я об этом же самом и думаю, – пробормотал змей. – Ясно, что надо как можно скорее туда отправляться.

– Я никуда не иду, – вмешался Патенталья. – Устал. Поглядите, на кого я похож!

И он сел на выступ на скале. Его одежда, когда-то великолепная, теперь была в плачевном состоянии. Он снял с ноги туфлю и с отчаянием принялся разглядывать дырявую подметку.

– Придется, – сказал змей. – Ты нам будешь нужен. Ты один в картах разбираешься.

– Какие тут карты! – воскликнул Патенталья. – А мои туфли! А мой парадный черный костюм! Я его, между прочим, не на улице нашел! Кто за все это платить будет?

– Проходите в пещеру, – пригласил их змей. – Надо подготовиться. Вы завтракали?

– Нет, – высунулся из мешка Mus Rattus. – Маковой росинки во рту не было!

– А это еще кто? – спросил змей. – Какое лицо неинтеллигентное. Может, придавить его?

– Он со мной, – вмешался Иван. – Помогает мне. Мы с ним, как это сказать, кореша.

Когда все вошли в пещеру, Иван понял, что она шире, чем казалось снаружи. За завесой из буйволиной кожи было несколько помещений, выдолбленных в скале – мягко закругленных, в извивающихся линиях, следовавших какому-то по-змеиному скользящему ритму. В углублениях были настланы медвежьи шкуры, на которых были разбросаны апельсинные и желтые подушки, расшитые индийскими узорами – темно-синие слоны, розовые крокодилы, зеленые полумесяцы и серебряные солнца, в середину которых были вшиты маленькие зеркальца. И вся утварь была под стать закругленности комнат – нигде не было острых углов, как будто ее источили водные потоки, отшлифовали бесчисленные прикосновения, вся она источала ленивую негу расслабленного безделья. На многочисленных полках лежали огромные раковины, гнезда с разноцветными яйцами каких-то неведомых птиц, необычные камни. На низком круглом столике стояли оловянные миски с чернеными орнаментами, как будто в металл вдавили некую черную смолу; рисунки были похожи на надписи, но при ближайшем рассмотрении становилось видно, что на самом деле буквы представляют собой изображения: фигурки людей, кони, невероятные существа. Вдоль стен стояли шкафы, полные книг в кожаных переплетах.

– Ух ты, – сказал Патенталья, разглядывая названия, – хорошие у тебя энциклопедии.

– А другого ничего поесть нет? – отозвался Mus Rattus. – Хотелось бы чего-нибудь повкуснее.

– Тут есть книги, – задумчиво сказал змей, – переплетенные в кожу слишком прожорливых крыс. Кстати, сам видишь, и хвосты в дело пошли – из них ляссе сделали, закладки, чтобы не забыть, где читал до этого.

Ученый крыс подобрал свой хвост, чтобы тот не слишком бросался в глаза и в знак протеста стал перелистывать книгу с рисунками летательных аппаратов.

– Послушай, – сказал змей, приблизившись к Ивану, – я согласен, с твоей сестрой нехорошо вышло. Но сейчас главное спасти ее от тех плохих людей. А там видно будет.

Иван не ответил. Он сидел на стуле, спинка которого была сделана из переплетенных воловьих рогов, каким-то образом сплавленных один с другим. Напротив него на стене висело необычное оружие – секиры с двумя лезвиями, копья в виде рыбачьих трезубцев, длинные, витые, похожие на змей ножи.

– Ты глянь, нет, ты глянь – настоящий толедский меч, – восхищался Патенталья. – Можно посмотреть?

– Только осторожно, – ответил змей. – Очень острый. Кстати, если он тебе нравится, можем его с собой взять. А так я им ветчину режу.

– Ветчину? – взвился Mus Rattus. – А есть?

Змей и вправду принес ветчину, твердый сыр, колбасу из оленины с чесноком и майораном, фазаньи окорочка, копченные в можжевеловом дыму, сливки в овечьем сычуге, кадушку с жареным мясом, залитым топленым свиным салом, маринованный перец, фаршированный творогом, черепашьи яйца, запеченные в горячей золе, круг овечьего сыра, уже немного покрывшегося плесенью от долгой выдержки, французский паштет с лесными грибами по рецепту придворного повара Франциска Первого, сушеные акриды «? la святой Иоанн Креститель», соленую селедка, соты с диким медом.

– Прекрасно, и для меня есть кое-что, – зажужжала Зуда и набросилась на соты.

– И эта тоже из вашей банды? – спросил змей. – Отборная дружина, нечего сказать.

Все принялись за еду, расхваливая ее и, естественно, хозяина, на все лады. Змей все это время рылся в шкафах, заглядывая в ящики и что-то перебирая в них.

В углах пещеры горели факелы, вдетые в железные кольца. В стороне был камин, в котором лежали полуобгоревшие дубовые поленья.

– Пора отправляться, – сказал змей, заметив, что его гости уже наелись. – Идите сюда, подберем вам одежду. Давайте, не стесняйтесь! Берите, что хотите. Вот здесь, в шкафах. Нет, не в этих, там платья и все такое для женщин. Вот тут!

 

20.

 

Иван и Патенталья несколько раз перебрали содержимое шкафов, и теперь их было не узнать. Как сказал Mus Rattus, Иван стал похож на «молодого ирландского революционера времен борьбы за независимость» – на нем был костюм грубого твида и кепка из такой же ткани; про Патенталью же ученый крыс отозвался так: «музыкант симфонического оркестра, оказавшийся в затруднительном материальном положении», – фрак был ему немного тесен, а брюки слишком длинны, из-за чего фрак невозможно было застегнуть, а штанины пришлось подворачивать. Его стрелковое снаряжение, которое Mus Rattus, проштудировав несколько книг по вооружению, найденных в библиотеке змея, назвал по-французски «le fusil ? tromblon», отлично поместилось вместе с мечом из Толедо в футляр от виолончели. Даже Mus Rattus получил маленькую смешную шапочку с колокольчиком сверху и клетку, в которую был помещен, несмотря на все его протесты.

Змей показал им как вытолкать на ровное место перед входом в пещеру другую клетку побольше – в сущности, скелет из металлических прутьев, снабженный кожаными ремнями и веревками. В клетке были сиденья на манер седел, и змей показал, как надо на них садиться.

– Я сейчас взлечу, – объяснил он, – потом вернусь и возьму вас. Привязывайтесь покрепче. Осторожнее!

И действительно, он слетел вниз с приступка перед входом в пещеру, расправил крылья и замахал ими – с шумом рассекая воздух, он поднялся выше, поравнялся с приступком и мастерски подхватил огромную клетку за кольцо. В следующее мгновение Иван и Патенталья почувствовали, что земля ушла у них из-под ног, веревки натянулись, седла, на которых они сидели, затряслись, но клетка быстро выровнялась, перестала качаться, и вот уже под воздушными путешественниками пролетали первые вершины деревьев.

– Грозомооооор, – закричал змей и послал вслед своему боевому кличу длинный язык пламени.

В ответ глубоко внизу из леса донесся ужасный вой псоглавцев, которые скорее почувствовали, чем увидели тяжелую тень, пролетевшую над ними.

– Палимпсееест! – запищал Mus Rattus и воинственно оскалил острые зубы.

– Ты что кричишь, – повернулся к нему Иван.

– Это древний боевой клич нашего рода, – объяснил ученый крыс. – Палимпсееест! Летим в бооой! За народ свооой! Royal Air Force против Luftwaffe!

– Тоже мне нашел, чему удивляться, – тихо прогудела Зуда. – Умение летать – вещь совершенно естественная.

Они летели над темной землей – только иногда под ними блестела какая-нибудь речка или сверкала вдали гладь озера, но вскоре и их глотала тьма. Мрак был плотным и вязким как тесто – чувствовалось, что внизу земля, но ничего не было видно: все исчезло в ужасном темном хаосе. Змей махал крыльями легко, будто шутя, управляя полетом при помощи мощного хвоста. Он и его груз уверенно двигались над черным океаном ночи.

Иван и Патенталья пытались разглядеть что-нибудь во мраке, но у них ничего не получалось. То ли от прохладного ночного воздуха, то ли от ощущения бездны, открывавшейся у них под ногами, но по спинам у них ползли мурашки, и они с удвоенной силой вцеплялись в веревки одеревеневшими пальцами.

Змей летел, ориентируясь по звездам, а может быть по запаху или с помощью одному ему знакомых примет и знаков; во всяком случае, он летел прямо, не раздумывая и не отклоняясь от намеченного пути. Как искусный мореплаватель, он стремился к некоторой одному ему известной точке, время от времени играя с воздушными течениями, отдаваясь на волю восходящих потоков, легко преодолевая вихри, возникавшие над горными перевалами, где огромные массы теплого воздуха поднимались с равнин вверх.

У Ивана и Патентальи в ушах свистел воздух, они хватались за веревки, хотя были крепко привязаны кожаными ремнями, и почти все время летели, зажмурившись, потому что от страшной пустоты под ними сердце уходило в пятки. Они чувствовали, что преодолевают большие расстояния, пространство под ними шумело – леса стонали от ветра, шелестели горные луга, камни в горах осыпались с крутых склонов и падали в глубокие ущелья. Стало холодать, и Иван понял, что уже за полночь – по опыту он знал, что в это время холоднее всего.

Внезапно Иван и Патенталья почувствовали, что скорость стала снижаться – змей тормозил крыльями, гнал воздух в обратном направлении, меняя угол атаки крыльев по отношению к направлению полета. Под ними показался какой-то свет – вскоре стало видно, что это одинокий дом, крыша у него была из сланцевых плиток, блестевших в темноте. Из окон пробивались игривые отсветы – внутри горел огонь.

– Внимание, идем на посадку, – крикнул им змей. – Я вашу люльку на дерево повешу, потом сами слезете.

Путешественников резко тряхнуло, и они приземлились – веревки зацепились за ветки старой груши. Иван и Патенталья чуть не выпали из своих седел, но их удержали кожаные ремни, которыми они были привязаны.

– Эй, не картошку везешь, – обиженно пискнул Mus Rattus, высунувшись из мешка. – Это по-твоему называется мягкая посадка?

Но змей, которому предназначались эти слова, скорее всего их не слышал – он уже стучал в дверь дома.

– Идуууу! – послышался изнутри женский голос. – Уже идуууу!

Иван и Патенталья отвязались и спрыгнули с дерева.

В это мгновение дверь дома отворилась и в проеме, освещенная сзади огнем очага, показалась молодая женщина, кутающаяся в большую черную шаль. У нее в руках была лампа и, держа ее над головой, она осторожно вглядывалась в темноту.

– Я-то думаю – кто там мои груши трясет, – сказала она. – А это ты! А эти, что с груши попадали, они с тобой? Ну, входите. Мы только что о вас говорили.

Змей едва протиснулся в дверь; вслед за ним вошли Иван и Патенталья.

– А с этим мы не знакомы, – сказала хозяйка. – Глянь-ка, какой парень видный!

И она бесстыдно ущипнула Ивана за щеку, потом за другую.

– Это чтоб румяный был, – смеясь, объяснила она.

– Меня Иваном зовут, – представился Иван и снял кепку.

– Иваном, – со слегка наигранным восхищением воскликнула хозяйка. – Ну, будь здоров, Иван, и днем и ночью. Особенно ночью!

В этот момент Иван заметил, что кто-то встает с топчана, стоящего у очага.

Перед ними предстал Плешак в длинных шерстяных подштанниках, сумевший, наконец, выбраться из-под кучи овчин, путаясь в одеялах и подушках.

– Попозже не могли? – сказал он с укоризной. – Мы уж думали, вы заплутали где, или о какую-нибудь скалу хрястнулись…

– А я гляжу, вы тут не скучали, – язвительно сказал Патенталья. – Дайте погреться – наверху холодно.

– С вами еще кое-кто есть, – сказала хозяйка, принюхиваясь и наклоняясь к Ивану.

У нее было красивое лицо со смешанным выражением веселой любезности и неопределенной хитрости. Иван присмотрелся к ней и вдруг увидел, что один глаз у молодой женщины был карий, а другой – зеленый. Карим глазом она смотрела добродушно, а зеленым – зло.

– И мы здесь, – высунулся из мешка Mus Rattus. – Мое почтение! Есть еще оса, если по-латыни – Vespa vulgaris, а зовут ее Зуда…

– Какие миленькие, – воскликнула разноглазая хозяйка и ухватила обоих – и крыса и осу – ловкими пальцами. – Ах, вы, мои сладкие, идите к тете!

– Мы вместе путешествуем, – попытался объяснить Иван. – Это мои помощники. Знаете – как в сказках…

Хозяйка, унося в руках маленьких гостей, направилась к буфету, а к Ивану подошел Патенталья и склонился к нему.

– Послушай-ка, – прошептал он Ивану на ухо. – Ты ее не серди. Она колдунья… А они, знаешь, иногда непредсказуемы. А еще она на молодых парней страшно падкая, понимаешь. И на тебя, по-моему, глаз положила.

– Слышу, слышу, – откликнулась с другого конца комнаты хозяйка, – слышу, как ты на меня поклепы возводишь! Ничего, ничего, мы, несчастные колдуньи, к этому привыкли. Про нас все невесть что несут. Но от тебя я, признаться, не ожидала…

– Извини, – перебил ее Патенталья, – но я всего только объяснил парню, что у тебя за профессия.

– Знаю, что про нас говорят, – печально усмехнулась колдунья. – Мол, мы такие, мы сякие… Честно жить не желаем, развратные, мол… Аморальные…

– Да ладно ты, – забубнил от очага Плешак, одеваясь. – Никто про тебя ничего такого не говорит. И вообще, не принимай ты все это так близко к сердцу.

– Я просто не хочу, чтобы у мальчика создалось обо мне превратное представление, – сказала с неожиданной горечью в голосе разноглазая красавица. – Ты же не думаешь плохо о бедной одинокой колдунье, ведь не думаешь, а? – спросила она, подходя к Ивану и смягчая голос. Ты хороший мальчик и не будешь слушать моих недоброжелателей и злопыхателей, которые так и норовят меня оговорить, не будешь ведь?

И она подергала Ивана за рукав, заискивающе глядя на него.

Внезапно она повернулась к Патенталье.

– А вы, вы… думаешь, я не знаю, чем вы в подвале башни занимаетесь, там, на постоялом дворе! Думаешь, я не знаю, зачем вы там серу калите, зачем ртуть варите, думаешь, я не знаю, чего вы там в котлах варганите, к чему все эти ваши стекляшки, каши вонючие, вся эта гадость! Думаешь, я не знаю, зачем вам змей нужен, для чего он к вам летает, и эти девушки, думаешь, не знаю, для чего вы их в подвал таскаете…бесстыдники, срам-то какой!

– Давай-ка ужинать, – забормотал Плешак и, притворяясь, что не замечает, как разошлась разноглазая колдунья, наклонился к огню и стал шуровать в нем кочергой. – Люди проголодались.

Змей вытянул шею, поднял голову и посмотрел на него, но ничего не сказал.

Все сели за стол; хозяйка принесла копченую ветчину, жареный окорок дикого кабана, который завернули в листья дикого хрена и густо обмазали глиной, прежде чем положить запекаться в горячие угли, фаршированные рисом цветы тыквы, кукурузную кашу со шкварками, вареные перепелиные яйца, постные голубцы со щавелем, моченые груши, горшочки с простоквашей из овечьего молока, жареную речную форель, нафаршированную орехами, щавелевый суп, запеченный картофель в мундире, тушеную фасоль, улиток в уксусе с петрушкой, печенье-курабье в виде полумесяцев и сваренную в меду тыкву.

Потом из горячей печки волшебница вынула верх своего кулинарного искусства, еще дымящийся огромный капустный пирог.

– О, пирог, это я люблю, – сказал Плешак и хотел отрезать себе кусок.

– Тоже мне, самый умный нашелся, – ответил пирог.

И из середины украшенного косичками из теста пирога поднялась сказавшая это голова, а потом весь пирог изогнулся ужом и, поскрипывая коржами, задвигался по столу с явным намерением слезть на пол.

Но там был змей: он лежал около стола и просто открыл рот – весь пирог до последней крошки исчез у него в глотке.

– Опять ты со своими фокусами, – гневно взревел Патенталья, поворачиваясь к хозяйке. – Ты собираешься нас угощать, или мы тут будем цирк разводить?

– Это тебя в цирк надо отправить, чучело гороховое! Чернокнижник ты, вот ты кто!

– А ты, ты, – Патенталья выбирал слово поязвительнее – ты – сорока бесхвостая!

В тот же миг что-то затрещало, загрохотало, и на месте, где только что была волшебница, теперь, важно задрав клюв, стояла гигантская сорока – но на сороке был черный фрак Патентальи, а Патенталья к своему ужасу обнаружил, что весь покрылся длинными лоснящимися перьями. Было такое впечатление, что эта парочка показывает фокусы с зеркалами, обычные для цирка-шапито, но при этом фокусы вкралась какая-то ошибка, угрожавшая своими последствиями превратить невинное развлечение в нечто гораздо более серьезное.

Иван ошарашенно наблюдал за происходящим и не верил своим глазам.

Сорока, наклонив голову и скосив глаз, внимательно наблюдала за Патентальей, а потом открыла клюв, и из него вылез длинный зеленый язык, но оказалось, что это не язык, а отчаянно мотавшийся из стороны в сторону хвост зеленой ящерицы. Тут все увидели, что на столе творится новое безобразие – у голубцов выросли бесчисленные маленькие ножки, и они, как мокрицы-сороконожки, над которыми занесли камень, разбежались из тарелок.

– Тут вообще еда нормальная есть? – воскликнул Плешак. – Ничего себе угощение!

Улитки и форель расползлись по столу, из вареных яиц вылупились крошечные перепелки – словом, полный кавардак.

Патенталья махал крыльями и гонялся за хозяйкой, требуя немедленно вернуть ему фрак. Та, каркая, прыгала вокруг, Плешак попытался было поймать ее, но в его руках остался только кусок фрака, а колдунья, теперь уже полуголая, продолжала прыгать по комнате. В руках у нее был Mus Rattus, весело махавший флажком, на котором был вышит серебряный треугольник с золотым глазом внутри.

– Ура, – пищал длиннохвостый. – Куча мала, куча мала, куча ма-лаааа…

Иван смотрел на все это, вытаращив глаза: у хозяйки на спине с двух сторон выросли черные хохолки, похожие на крылья, а между ног настоящая красная роза. Патенталья петушком вскочил на стол и закукарекал.

По комнате пробежал большой коричнево-желтый кабан, одна нога у него была жареная, из нее торчала воткнутая вилка; язычки пламени отделились от свечей и летали вокруг как маленькие огненные бабочки; из раскиданных стульев вдруг выросли ветки с листьями. Печеная картофелина влетела Плешаку в штаны, он вытащил ее, но на месте картофелины уже появился огурец в пупырышках.

Зуда летала по комнате, весело жужжа, с удовольствием втыкаясь жалом в моченые груши, ползавшие по стенам, как огромные клопы.

– Вот это вкуснятина, – гудела она, настоящая вкуснятина! – Все свое, домашнее!

– Так кто тут сорока, – кричала колдунья с разными глазами. – Кто тут сорока, кто тут беспутница, которая всех подряд на постой берет, кто?

Вокруг головы у нее светящимся ореолом летали бабочки – язычки пламени, отделившиеся от свечек. Ее лицо победно сияло.

– Принимаешь тут всяких, угощаешь по-царски, а они меня…

– Ну, хватит, – сказал змей, – ты уже перебарщиваешь. – Есть дела и поважнее.

– Какие еще дела, – радостно заорала хозяйка. – Нет важнее дела, чем хорошо повеселиться.

– Есть! Хорошо повеселиться ради важного дела, – гордо сообщил Патенталья, слезая со стола. – А еще отомстить некоторым мрачным типам, негодяям, которые думают, что им никто ничего не может сделать.

– И еще целый город на уши поставить, – добавил Плешак, вытряхивая печеную картошку, в больших количествах выпадавшую из штанин.

– И освободить мою сестру, – вмешался Иван.

– Еще следует упомянуть победу иррациональных сил хаоса над приверженцами порядка и разума, – добавил Mus Rattus тоном университетского профессора, заканчивающего лекцию.

– Вот это да, – сказала разноглазая. – Этот длиннохвостый меня просто доконает. Ну ты и умен, где у тебя все это только помещается – не иначе в твоем длинном хвосте, а?

– В крайнем случае мы его зажарим и съедим, – сказал Патенталья. – Может, все станем умными, как он.

– Не надо, – ответила хозяйка. – Настоящий ужин на кухне, сейчас подам. А вы будьте любезны объяснить мне по порядку, что у вас за дело. Мне кажется, оно меня заинтересует.

 

21.

 

– Зачем мы идем на мельницу, если зерно молоть не собираемся, – спросил Иван. – Или вампиров бить…

– Мельница, – ответил Патенталья, – это просто так, для отвода глаз. Так говорится, чтобы лишнего любопытства не было. На самом деле она для другого – там переход на Нижнюю Землю.

– На мельнице муку мелют, так ведь, – явно заинтересовавшись, спросил крыс. – А пирогов с мясом там не пекут, или, скажем, булочек? Или вот эти еще, как их, ватрушки называются. Если мука хорошая, всего-то и нужно немного масла и еще творог, раз-два, и готово.

– Не знаю, посмотрим, – сказал Иван задумчиво. – Видишь, тут у них все не такое, каким кажется с первого взгляда.

Когда они пришли, мельник, обсыпанный мукой так, что даже брови у него были белыми, смерил их подозрительным взглядом. На нем был полотняный фартук, какие носят все мельники, но из-за пояса высовывалась ручка кривой сабли.

– Пять мер ячменя, семь мер ржи, пять мер пшеницы, – сказал Патенталья.

– За помол каждую пятую меру берем, – ответил мельник.

Иван понял, что это тайные условленные фразы, потому что никакого зерна у них с собой не было.

Водяное колесо, временами подскакивая, вертелось, порхлица над бегуном поскрипывала, но в ковше не было никакого зерна, а в ларе – никакой муки, только белая паутина, обсыпанная бусом, свисала с балок, как иней зимой.

– Туда, – сказал мельник, – вон, видите, дверь внизу.

Ивану и Патенталье пришлось согнуться в три погибели, чтобы протиснуться через низенькую дверь. За ней был темный коридор, который, очевидно, вел внутрь холма. Когда-то это был просто ход в земле, укрепленный деревянными стойками, а потом стены штольни обложили тесаным камнем, а пол выложили плиткой.

– Не понимаю, – сказал Иван, – почему Плешак, змей и эта госпожа с разноцветными глазами не пошли с нами. Зачем мы разделились?

– Все переходы под присмотром, – ответил Патенталья. – А вести разносятся быстро. Такая пестрая компания вызвала бы подозрения. Ты что думаешь, этот, там наверху, на мельнице, зазря что ли сидит? И кстати, та, кого ты госпожой назвал, мы ее называем колдунья-ведунья, ты ее берегись, она опасная. Особенно для молодых парней вроде тебя.

– А почему колдунья-ведунья?

– Такой особый вид чародеек. Есть колдуньи-ведуньи, колдуньи-грызуньи и колдуньи-прыгуньи. Эти ведуньи когда-то жили в пещерах, но потом оттуда ушли, приоделись, понастроили себе дома справные, отмылись, надушились – теперь уже сразу и не разберешь, кто они такие. Но ремесло не забыли, даже и не думай, они свое дело знают. Колдуньи-ведуньи, эх…

Освещение в коридоре работало как надо, гладкие полы были чисто вымыты, везде были урны для мусора, таблички с надписями «Курить воспрещается», кое-где на каменных плитках виднелись рельефные рисунки – полумесяцы, витые рога, женщины с рыбьими хвостами, лабиринты, змеи, свернувшиеся в кольцо, солнца с шестнадцатью лучами, львиные головы.

Иван и Патенталья вошли в зал, посередине которого был широкий проход, устланный красными коврами, а по бокам были какие-то оградки, которые превращали часть зала в ряд небольших комнаток. В каждой такой комнатке было маленькое окошечко. Когда Иван наклонился и заглянул в окошко, он увидел, что за ним сидит очень красивая девушка с длинными светлыми волосами и необыкновенно алыми губами.

– Лапуся, – обратился к ней Иван, – ты часом не русалка?

Девушка посмотрела на него сонным взглядом из-под длинных ресниц и только вздохнула – как будто к ней целый день клеились разные бесстыдники.

– Ну ты, деревня, – процедила она сквозь зубы. – Вали отсюда!

– Пусти-ка меня, – вмешался Патенталья и отодвинул Ивана в сторону.

– Добрый вечер, – обратился он к девушке в окошке. – Как поживаете? Сегодня такая чудесная…

Иван завертел головой, разглядывая огромный зал, высокие своды которого терялись в полутьме. Когда он опять наклонился к окошку, через которое Патенталья разговаривал со служащей, он услышал, что они говорят о деньгах.

– Шесть дукатов, – горячился Патенталья, его голос от негодования стал визгливым – вы что, опять повысили расценки? Это просто невероятно! К чему мы придем, если все время будем повышать расходы на административный аппарат?

– Пользуйтесь другими переходами, если здесь вам дорого, – совершенно равнодушно отпарировала красавица. – Вы прекрасно знаете, что этот – самый безопасный. А издержек все больше. Приходится обслуживать машины, принимать дополнительные меры для обеспечения безопасности. С Нижней Земли валом валят всякие типы. И при этом на нас давят, чтобы мы совсем отменили контроль – чтобы шел, кто хочет и как хочет. Не знаю, сколько еще мы сумеем продержаться.

Иван много чего не понимал. Он рассматривал стоящие в ряд комнаты-коробки с двух сторон зала: во всех них сидели девушки, они, как завороженные, непрерывно что-то писали и считали. Комнатки отделялись от середины зала бледно-зелеными стеклами в матовых бронзовых рамах, уголки которых были украшены серебряными накладками в виде листьев папоротника и дубовых веток. На столах перед девушками горели лампы – свет шел из-под черепашьих панцирей, и узоры на них, подсвеченные изнутри, казались какой-то тайной письменностью. На стенах зала тут и там виднелись огромные окаменевшие улитки, обнажившиеся, когда в скале пробивали проход, в середине улиток как будто цвели хрустальные розы.

Время от времени на стенах появлялись надписи из непонятных знаков – может быть, это были буквы и цифры, а может быть, всего лишь украшения, и фигурки людей и животных стояли рядом в случайном порядке, и просто казалось, что они что-то обозначают. Посреди зала стояли циклопические столы из зеленоватого мрамора, по полированному распилу которого расползались розовые линии, будто остановившийся кровоток. На столах лежали шары из гладкого камня с голову ребенка величиной; было не вполне ясно, для чего они – может, просто для украшения, а может быть, они предназначались для какой-то игры, правда, если бы их покатили, то остановить на краю стола их вряд ли бы удалось. Иван потянулся к одному из шаров и хотел до него дотронуться: еще не успев ощутить прикосновение, шар задрожал и начал медленно скользить по гладкой поверхности стола. Но в следующий момент к столу подскочил Патенталья и схватил шар, еще не успевший докатиться до края.

– Не трогай ты тут ничего, – прошипел он злобно. – Они не любят, когда им их игрушки портят.

– А кто они? – спросил Иван. – Русалки?

– Распутницы, – зашептал Патенталья. – Да, их некоторые и русалками называют, но на самом деле…

Где-то в глубине зала раздался звонок. Эхо звонка затухало в глубинах сводчатого потолка, и будто в ответ послышались тоненькие едва различимые голоса – по залу пронеслись серебряные летучие мыши, пища и отбрасывая тени на стены. Освещение вдруг поменялось: стены подземного зала становились прозрачными – с внешней стороны плотной волной набегала странная светлая жидкость, как будто вся огромная комната тонула и опускалась на дно неведомого моря; медленно накатывались тяжелые волны, и скоро все вокруг пришло в непонятное сонное движение, ставя под сомнение прочность всей постройки. Создавалось впечатление – или вправду так и было? – что каменные стены теряют свою основательность и по ним проходят содрогания живой плоти.

Остолбеневший Иван стоял, широко расставив ноги, как будто на палубе корабля в бурю, пытаясь нащупать под собой твердую почву. В животе у него что-то судорожно сжималось – ему казалось, что его проглотило какое-то гигантское существо, которое уже приступило к процессу пищеварения и которое сейчас растворит его – вместе со всеми остальными – в своем желудочном соке.

– Мне что-то нехорошо, – сказал он Патенталье, который подходил к нему с какими-то бумагами в руках. – Давай уйдем отсюда побыстрей!

– Погоди, – сказал Патенталья, – надо еще немного подождать, сейчас нам остальные бумажки дадут. Ты лучше посмотри вот на это!

И он указал Ивану на два больших и видимо важных объявления, написанных огромными буквами.

Встав перед ними, Патенталья стал читать их Ивану вслух.

 

Список предметов, запрещенных к вывозу из Верхней Земли.

 

  1. Кожа змеев и других подобных существ;
  2. Старинные книги и рукописи;
  3. Народные костюмы и их части, украшения;
  4. Археологические находки из обожженной глины, камня и металла;
  5. Яйца орлов и других редких птиц;
  6. Монеты;
  7. Семена растений, сушеные листья и корни;
  8. Предметы ручной выделки фольклорного происхождения;
  9. Беличьи лапки;
  10. Зубы псоглавцев, оборотней и упырей;
  11. Молодые девушки без письменного согласия от родителей;
  12. Любые фотографии, кино и видеофильмы, магнитофонные записи, рисунки и другие подобные материалы.

 

Под этим объявлением висело еще одно:

 

Список предметов, запрещенных к ввозу в Верхнюю Землю.

 

  1. Любые фотографии, кино и видеофильмы, магнитофонные записи, рисунки, чертежи и другие подобные материалы;
  2. Бытовая техника – миксеры, тостеры, соковыжималки и т.п;
  3. Огнестрельное оружие и взрывчатые материалы;
  4. Контрацептивные препараты;
  5. Лак и гель для волос;
  6. Кока-кола;
  7. Научно-фантастические романы;
  8. Мобильные телефоны;
  9. Пропагандистские тексты политического и религиозного содержания;
  10. Спортивный инвентарь;
  11. Предметы из пластических масс;
  12. Порнография в любом виде.

 

Внизу списка чьей-то рукой было добавлено: «Дулю с маком!»

– Раньше ничего такого не возили без всяких запретов, – печально сказал Патенталья. – Раз пишут, да еще такими большими буквами, значит все больше тех, кто нарушает правила. Верхняя Земля и Нижняя Земля договорились об этих переходах еще в стародавние времена. Тогда все знали, что именно можно ввозить и вывозить. А теперь, похоже, в силу вошли те, кто хочет совсем уничтожить границы между Верхней и Нижней Землей, они хотят все перемешать, чтобы наша Верхняя Земля совсем исчезла. О, времена!

По залу постоянно сновали люди – одни богато одетые, явно при званиях и должностях, другие наоборот, закутанные в ветхие плащи, с лицами, наполовину скрытыми под шарфами и капюшонами, пытавшиеся проскользнуть так, чтобы их никто не заметил. Они приникали к окошкам, за которыми скрывались красавицы, чего-то требовали, доказывали, спорили, размахивали руками, умоляли. Красавицы оставались холодны ко всем чувствам, переполнявшим просителей – от настойчивых убеждений до выражений отчаяния. Явно возбужденные просители постоянно переходили от окошка к окошку, неся в руках какие-то бумажки, показывали их, убеждали. Только единицы отходили от окошек довольные, благодаря и кланяясь, улыбаясь красавицам; они, уже отойдя, опять оборачивались и махали руками на прощанье.

В середине зала по красному ковру шла необычная группа: впереди, очень торжественно и медленно шествовал старец в темных очках, державший в левой руке посох и проверявший им дорогу перед собой. Его держала под руку молодая женщина в развевающейся прозрачной накидке. Лицо женщины было закрыто шелковым платком, а волосы были убраны в сетку из мелких жемчужин. Рядом с ними неуверенной походкой, постоянно озираясь, шел молодой человек в мундире с многочисленными галунами и лентами.

Их появление вызвало заметное любопытство; люди наклонялись к тем, кто был рядом и перешептывались.

– А это кто такие, – спросил Иван.

– Глянь-ка, глянь, – изумленно повторял Патенталья. – Этот старик – ведь это библиотекарий, управитель китабхане, а рядом с ним – красавица Гюзель. А этот олух, который за ними плетется, – гонец, которого царь послал искать прекраснейшую сказку на свете, лопни мои глаза, если это не они!

– Погоди, – удивленно воскликнул Иван. – Как же так, разве они существуют?

– А с чего им не существовать?

– Ну, я считал, – сказку придумала Гюзель, а раз так…

– Вот же они, перед нами, – убедительно ответил Патенталья. – Раз мы их видим, значит, существуют. А вон и бахриюн, глянь, как нос задрал!

И правда, через толпу, обступившую первую тройку, пробивалась другая группа.

Впереди шел низенький человечек с морщинистым стариковским лицом, несший в руках опахало, чтобы отгонять мух, оно было сделано из пятнадцати коровьих хвостов, развевавшихся в игривом ритме. За ним выступали босоногие носильщики, которые тащили, держа за большие ручки, резные сундуки темного дерева с позолоченными уголками. В конце, осознавая свое величие, несмотря даже на малый рост, шагал бахриюн, важно глядя во все стороны и посылая собравшимся неопределенные приветствия. Это был низенький и кругленький человечек в восточном кафтане фиолетового бархата; на кафтане серебряной ниткой была вышита карта континентов и океанов, отчего бахриюн смахивал на ходячий глобус, на котором золотыми розами были отмечены места его морских побед и великих открытий. На голове у него высился огромный тюрбан из розового шелка с большими страусовыми перьями на макушке.

– Вах-вах, – закричал Патенталья. – Какой джигит, шах-падишах, хаджи-якши! Мое почтение!

Бахриюн посмотрел на него и остановился. Присмотрелся повнимательнее, нахмурил лоб, и вдруг его лицо осветилось улыбкой. Он снял шапку и приветственно замахал Патенталье.

– Вы знакомы, – восхищенно спросил Иван. – Гляди, он тебе машет!

– Был у нас небольшой спор из-за карт капитана Тургута Реиса, – задумчиво ответил Патенталья. – Знаешь, этот капитан…

Тут он остановился, махнул рукой и добавил:

– Это старая история, не сегодня.

Он подошел к одному из окошек, наклонился к нему, поговорил о чем-то с одной из красавиц. Потом вернулся к Ивану, неся в руках еще несколько бумажек.

– Все в порядке, – сказал он весело. – Пошли, пошли! Разрешение получено! И вовремя, потому что уже закрывают!

И правда, свет в зале стал понемногу гаснуть. Они поспешили к выходу, по дороге Иван обернулся: красавицы-девушки, которые только что сидели за столами, теперь встали и начали медленно раздеваться. Иван не мог оторвать глаз от их розовых тел – они поднимали руки, распускали волосы; платья и другая одежда падала на пол. Потом они достали шелковые ночные рубашки и стали одеваться, готовясь ко сну. Лампы гасли, все тонуло в полумраке, сквозь стены из прозрачного камня снаружи, из мрачных просторов подземного моря тянулись шестопалые лапы с перепонками между пальцев – и девушки одна за другой исчезали в их неумолимой хватке.

 

22.

 

При досмотре багажа подзорную трубу обнаружили сразу.

– Не положено, – строго сказал осмотрщик. – Предметы, имеющие историческую ценность, вывозить запрещено.

– Так она у меня от деда, – возмутился Иван. – Это наша вещь, из дома. Ты не подумай чего, не какая-нибудь краденая. Давным-давно у нас.

В этот момент Иван почувствовал, что его кто-то оттолкнул, и чья-то рука схватила подзорную трубу.

– Это моя, – воскликнул бахриюн, растолкавший очередь, собравшуюся у пункта досмотра багажа. – Это моя труба!

Бахриюн из-за своего веса двигался с трудом, и всякое усилие вызывало у него одышку и прилив крови к лицу. От давки и от волнения он задыхался и хрипел, но был полон решимости отстоять свое потерянное было имущество.

Их окружили любопытные. В середине круга стояли Иван и бахриюн; каждый тянул подзорную трубу в свою сторону.

– Это мой монокуляр, – сипел бахриюн. – Я его потерял при Лепанто. И кто-то там его стибрил!

– О! – воскликнул Патенталья, пытаясь его утихомирить. – Вы сражались при Лепанто? Вы не встречались там, случаем, с господином де Сааведра?

Бахриюн обливался потом, от безмерного возбуждения лицо его приобрело темно-фиолетовый оттенок.

– Там был страшная неразбериха, – ответил он Патенталье, тяжело дыша, – так что такого господина я не видел. Но кто-то там слямзил мою трубу! Вот именно эту. Посмотрите, тут моя монограмма!

И он указал на надпись, красиво выгравированную арабской вязью на латуни трубы.

– Вот здесь мое имя, а тут титулы, полученные от самого султана!

– Прошу прощения, – сказал служащий пункта досмотра, – но эта вещь останется здесь. Вывезти вы ее не сможете, ни один, ни другой. Я вам сказал, с историческими ценностями вниз нельзя. И пожалуйста, не задерживайте остальных!

Он взял подзорную трубу и сунул под стул, на котором сидел.

– Так, посмотрим, что у вас еще есть!

Развязав мешок, Иван обнаружил, что крыса в нем нет – кроме свернутой попоны в нем не было ничего.

– До свидания, – Патенталья поклонился бахриюну с крайней, немного деланной любезностью. – Было необычайно приятно с вами встретиться. Жаль, что на этот раз у нас не было времени поболтать немного о тех картах…

– В другой раз, в другой раз, – шипел бахриюн, как волынка, из которой выпускают воздух. – И о подзорной трубе поговорим, и как она очутилась у вас, об этом тоже! Поразмыслите, что у вас за друзья такие!

– Но ведь он… – вклинился Иван, желая объяснить что-то блистательному флотоводцу.

– Пошли, пошли, – заторопил его Патенталья. – Вон туда, к машинам!

Они еще не дошли до места, как из-за угла выскочил Mus Rattus, который семенил на задних лапах, а в передних держал подзорную трубу: он выглядел как ярмарочный фокусник, и его умение, несомненно, заслуживало всяческого почтения.

– Нельзя так запросто отбирать семейные реликвии, – пропищал он. – Бери быстрее, больше не могу, тяжелая, сейчас уроню!

– Ух ты, а он, я гляжу, не промах, – признал Патенталья. – Ты гляди!

Патенталья и Иван вошли во что-то вроде стеклянного ящика или клетки – вокруг были железные прутья, а между ними стекло. Ящик закрылся, над его дверью засветились маленькие лампочки.

– Палимпсеееест! – воскликнул чуть дрожащим голосом Mus Rattus.

– Поехали, – пробормотал Патенталья. – Курс на Нижнюю Землю.

 

23.

 

(Написано рукой Ивана много лет спустя, когда он уже получил основательное образование и начал работу над своими мемуарами).

 

Сначала мне показалось, будто мы проваливаемся в какой-то колодец.

Я даже испугался, что стальная веревка, которая удерживала ящик от падения в бездну, оторвалась, лопнула, и что мы летим в темноту и, в конце концов, треснемся о какие-нибудь скалы, да так, что от нас и мокрого места не останется.

Так мы и неслись вниз по этому колодцу, почти ничего не было видно, но главное – не было видно дна. На самом-то деле у нас и времени не было вглядеться в это непроницаемую тьму. Мне казалось, что тьма засасывает нас, да, именно так: что нас заглатывает огромный рот, из которого мы попадем в страшную утробу, а та без труда растворит и переварит нас.

Ящик падал все быстрее, я стиснул зубы, чтобы не закричать, в каждый момент ожидая удара о какое-нибудь – каменное или водяное – дно. Но страх удариться об это дно через несколько долгих мгновений сменился другим страхом: а вдруг никакого дна нет вовсе. Постепенно во мне зародилось сомнение: а падаем ли мы на самом деле? Или падение затянулось настолько, что уже перестало ощущаться? Но нет – оно действительно прекратилось, мы парили, витали в пространстве, у которого не было ни начала, ни конца, ни верха, ни низа; следовательно, в нем невозможно было никакое движение. Тьма – везде царила тьма, но потом я понял, что мы там не одни: вокруг нас, на неопределенном расстоянии, кружились существа, состоявшие из полупрозрачной темноты – рыбы, раки, черепахи, головастики, саламандры, улитки, слизни, ящерицы, ужи, пауки, пиявки, гусеницы, скорпионы, сороконожки, жуки-богомолы и бесчисленное количество других гадов, безымянных и безобразных, состоящих только изо рта и плавников, глаза и хвоста, желудка и щупалец. Всех их отделяла от темноты всего лишь тонкая мембрана – а изнутри они были как будто наполнены некоей жидкостью, такой же густой, как и тьма вокруг них.

Мне казалось, что среди всего этого я вижу проплывающих мимо прекрасных утопленниц с развевающимися как водоросли волосами, которые стараются заманить меня сквозь водовороты этих распущенных волос в другие, еще более сумрачные глубины.

Это медленное кружение становилось все более явственным, осязаемым: странные создания сначала стали приближаться, потом приникать друг к другу, переплетаться, сливаться. Из взаимопроникающих тел стали вырастать новые организмы, бесконечно сложные животные, чудовища с бессмысленным набором конечностей и голов. Они вихрем кружили вокруг меня, и я все отчетливее понимал, что именно я центр этого кружения и его тайная цель.

Я не заметил, когда это пространство начало опадать, лишь в какой-то момент понял, что и я и все переплетенные линии уже неразличимых существ стали плоскими, наподобие пластинок из горного сланца или черного графита, превратились в предмет с твердостью минералов и что вращение привело к потере третьего измерения, объемность исчезла, все превратилось в картинку, отпечатавшуюся на поверхности диска: тонкие светлые линии на почти ровной черной глади. Потом и они стали стираться, тонуть в черной воде, и я с ужасом осознал, что диск тонет, и вместе с ним исчезаю и я, становясь частью безыменной вездесущности, тянущейся в бесконечность.

Больше не было ни меня, ни пространства, ни границ, ни безграничности: существовала одна ужасающая энергия небытия.

В то время как последняя часть твердой поверхности, на которой были нарисованы линии, обозначавшие когда- то бывшее моим тело, превращалась в жидкость, я заметил, что в этой жидкости рождаются некие новые линии, сперва хаотичные, потом все более ясные и четкие и что они заново начинают обрисовывать нечто определенное. Линии становились существами – начали формироваться органы, конечности, головы, тела, а из них начали составляться животные, постепенно обретавшие свои отличительные особенности и свою собственную жизнь. Во всем этом было некое внутреннее напряжение: существа росли, набухали, расширяли границы своего существования, наполнялись соками, и все это проходило крайне болезненно, с ужасающими усилиями при росте и с отчаянными судорогами в ожидании момента, когда рост, наконец, прекратится и новое бытие получит окончательный облик.

Я возвращался в свою телесность – ко мне вернулось дыхание, возможность двигаться, ощущение пространства. И там, где, как я думал, находится дно, на которое я падаю, оказалось небо, к которому я поднимался.

 

– Приехали, – сказал мне Патенталья, кисло улыбаясь. – Ты что, в обморок упал?

Стеклянный ящик стоял среди руин огромного здания. Высоко над нами на наружной стене было крупными буквами написано:

 

ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ МЕЛЬНИЦА «ЕВРОПА». ПЕРЕМЕЛЕМ, ЧТО УГОДНО.

 

– От водяной до электрической мельницы, – сказал Патенталья. – Вот это называется прогресс. Главное, чтобы нас не перемолола! Ну, вот мы и на Нижней Земле!

Мы вышли из стеклянного ящика, миновали пустые помещения, некоторые из которых были без крыш, прошли через лабиринт полуразрушенных коридоров, оказались перед дверьми и вышли на улицу. Вокруг стояло несколько брошенных домов с черными закопченными дырами на том месте, где когда-то были двери и окна. Перед нами возвышался холм, на котором были навалены кучи мусора, одна куча дымилась, издавая ужасный смрад. За холмом показались бесчисленные огни – все небо было залито светом.

Я неподвижно стоял, ошеломленный увиденным.

– Город, – сказал стоявший рядом Патенталья. – Опасное место для жизни.

 

Часть вторая

 

1.

 

Ленивый летний день подходил к концу: машин на улицах все еще было мало, люди еле передвигались, никто не сидел за столиками кафе. Магазины были почти пусты, дневная жара замедляла движения продавщиц: они были полусонными, вялыми и безвольными, утренняя торопливость прошла, вечерняя еще не наступила; город собирался с силами, которые высосала из него жара – как когда-то, до того, как появились консервированные соки, голодный прохожий высосал бы перезрелый персик, выкинул кожицу и выплюнул косточку.

На одной улочке недалеко от центра города в доме со множеством балконов располагались два магазина, и оба обувных. Между магазинными витринами примостилась едва заметная тяжелая окованная дверь с надписью на латунной табличке «La Signoria. Частный клуб». Из этого клуба вышла приятной наружности дама с кроваво-красными губами в темных очках от солнца, повернулась в одну, потом в другую сторону, завиляла бедрами и походкой, явно показывавшей отсутствие привычки к высоким каблукам, пошла мимо витрины одного из обувных магазинов. Через несколько шагов она остановилась, одернула тесное черное платье, которое из-за некоторых особенностей ткани все время задиралось вверх, открывая ноги выше колен, бросила невнимательный взгляд на огромный рекламный плакат, расхваливавший преимущества новой компании мобильной связи «Frog», на котором была нарисована лягушка с короной на голове и с мобильным телефоном в лапке, и направилась к углу улицы. Там, на деревянном ящике из-под тропических фруктов перед своим нищенским товаром, разложенным на куске картона, придавленного несколькими кирпичами, сидел чернобородый цыган. На картонке лежал весь его ассортимент: браслеты простого металла, с которых местами уже отошел блестящий слой, цепочки с подвесками из яркого пластика, брошки со стекляшками в виде поросят и клевера с четырьмя листьями – дешевый китайский хлам, выгоревший и ободранный от долгого лежания на солнце и частого перекладывания из коробки в коробку.

Когда дама прошла мимо этого импровизированного уличного магазина, по-змеиному виляя бедрами, бородатый продавец посмотрел ей вслед восхищенным взглядом и, не в силах сдержать восторга, присвистнул в знак неугасимого мужского стремления к женской красоте.

Дама остановилась, как вкопанная – мышцы у нее на ногах напряглись, будто для прыжка, по пальцам прошел едва заметный трепет, все тело собралось в комок, готовясь к нападению. Потом она медленно повернулась и тихим шагом подошла к продавцу.

Она сняла темные очки и продавец, уже предчувствуя беду, окаменел: в долю мгновения он увидел, что у красавицы разные глаза – один карий, а другой зеленый, и что зеленый смотрел на него с убийственной злобой. Бородатый цыган на всякий случай отодвинулся к стене, в тени которой он сидел, и втянул голову в плечи.

– Какие замечательные украшения, – тягуче проговорила разноглазая дама. – Я бы купила ожерелье, только красивое! Почем эти?

– Ожерелье, прекрасное ожерелье, – пролепетал продавец, ожидавший выволочки, а теперь безмерно осчастливленный появлением неожиданной покупательницы. – И дешево! Вот – только для вас – по две сотни каждое. С утра продавал по три, но для вас, для такой красавицы, по две! Очень вам пойдут…

– Хорошо, сказала разноглазая. – За двести возьму – вот это. Мне нравится.

И она протянула руку и из вороха обшарпанного хламья вытащила тяжелую золотую цепь, звенья которой завивались спиралями, как у улитки. К основной цепи были приделаны две цепочки поменьше с резными подвесками-змейками из оранжевого коралла, а в середине была большая розетка в виде солнца с черным обсидианом в середине. Украшение покрывала легкая патина – как будто его носили несколько столетий, а потом оно лежало в пещере с сокровищами, ожидая удачливого искателя кладов.

Продавец не верил своим глазам: он прекрасно знал ценность всей этой кучи дешевых побрякушек – все они гроша ломаного не стоили, и от появления чудесной драгоценности он чуть не потерял рассудок. Остолбенев, он не мог выговорить ни слова, открывал рот, будто желая сказать нечто очень важное, таращил глаза и махал руками, как безумный.

– Двести, – сказала Разноглазка. – Вот.

И она подала ему две банкноты.

– Не продается, – в отчаянии выкрикнул продавец, наконец-то вновь обретя дар голоса.

– Нет?

– Это у меня от бабушки осталось, детьми клянусь, всем клянусь, бабушке будущий муж перед свадьбой подарил, а я утром случайно захватил с собой в спешке, вот я дурень, чуть было не продал, мне бабушка с того света сказала бы, точно сказала бы: Эх, внучек, продал ты меня, продал мою память за гроши…

– Ну ладно, раз память, – сказала Разноглазка. – А вот это?

И из кучки деревянных крестиков, бус из стеклянных шариков и мелких ракушек, нищенских безделушек и ярмарочных украшений она извлекла бусы, на которых небольшие шарики из потемневшего серебра чередовались с кубиками нефрита и неправильными сростками горного хрусталя, схваченными в клетки из золотой проволоки.

– Нет, – закричал продавец, – нееет!

– Это что, тоже от бабушки, – спросила с еле заметной яростью в голосе Разноглазка.

– Это не для продажи, это я другому покупателю отложил, нет, нет, никак не могу продать!

– Хорошо, это хорошо, что ты его не продаешь, – сказала дама в черном платье и опустила бусы в протянутую руку.

Продавец взглянул на нее – карий глаз смотрел на него с жалостью, другой, зеленый – без всякого милосердия. Затем он опустил взгляд на бусы, которые ему вернули.

И увидел: в руке у него были бусы из маленьких пластмассовых лягушек, а в середине висела огромная живая бородавчатая жаба, сквозь которую была продернута никелированная цепочка. Жаба открыла рот и сказала: Ква!

Продавец вскочил, перевернув картонку со своим товаром, и помчался по улице, крича:

– Не продаю! Не продаю!

Завернув за угол, он натолкнулся на троих мужчин и остановился. Мужчины выглядели странно – один, помоложе, был одет, как подсобный рабочий на стройке, на нем, совершенно не по сезону, была кепка из толстой ткани, мятая куртка и такие же брюки; второй, лысый, самый крупный из них, был в черной майке без рукавов, бриджах и грубых ботинках на босу ногу; у третьего на голове была соломенная шляпа-канотье с черным шнурком, длинный черный фрак на голое тело и пестрые брюки в оранжевую и фиолетовую полоску. В руках у третьего был большой черный футляр от виолончели.

– Что не продается, – спросил этот с виолончелью, крепко держа ополоумевшего цыгана.

– Ничего не продаю, это все мои семейные реликвии, я их выложил просто так, как… – он никак не мог найти нужное слово.

– Как выставочные экспонаты, – подсказал незнакомец во фраке.

Фрак распахнулся, и продавцу показалось, что на груди незнакомца он увидел точно такую цепь – со звеньями в виде улиток и с черным обсидианом в середине золотого солнца – как ту, давешнюю, но только на миг, потому что незнакомец застегнул фрак и официальным тоном произнес:

– А кто тебя заставляет их продавать?

– Вон, она, – плачущим голосом сказал цыган и показал на красавицу в черном платье, которая, покачиваясь, шла по улице на своих высоких каблуках.

– Не обращай внимания, – утешил его второй, с бугрящимися под черной майкой мускулами. – Мы с ней разберемся.

И продавец убедился, что его не обманули: трое необычных прохожих подхватили красавицу под руки и куда-то повели.

– Мы же договорились: никаких фокусов, – разъяренно прошипел Патенталья. – Ты что, хочешь, чтобы телевидение приехало у тебя интервью брать, расспрашивать о паранормальных явлениях?

Волшебница кокетливо скосила глаза с лукавством ребенка, которого наказали родители, застав за небольшой шалостью, и который хочет умилостивить их своим невинным видом.

– А что, нельзя и украшение какое купить? – Я и так редко в город выхожу! Ничего я такого особенного не делала… Я ведь просто…

– Хватит, – оборвал ее Патенталья. – Ты колдунья-ведунья, таких как ты в город никогда не пускали, ясно тебе? Хочешь, чтобы нас раскрыли раньше времени и по улицам гоняли с кадилами и святой водой? Говори, что узнала!

– Ох, – начала кокетничать волшебница. – Сначала купила себе помаду… с алоэ, с женьшенем, я так много о ней слышала, и вправду просто волшебство…

– Переходи к главному, – строго сказал Патенталья.

– Ужас, как подумаешь об этом заведении… Сначала там показывают такие фильмы… Знаешь, такое безобразие…

– А потом, – прервал ее Патенталья.

– А потом, – продолжила волшебница мелодраматическим тоном, очевидно наслаждаясь напряженностью момента, – потом я видела девушек.

– И Летку? – возбужденно спросил Иван.

– И Летку, и других, там есть с Украины, из Молдавии, сироты, запугали их просто до ужаса, но никуда не денешься, приходится слушаться, иначе бьют. Заставляют танцевать, там у них металлический столб, они должны вокруг него обвиваться, как есть, голые. Корячатся, цепляются за него, бедняжки. А эти чурбаны на них смотрят…

– И Летка?

– А что поделаешь, и она тоже. Я думаю, им дают какие-то одурманивающие снадобья, они все как заторможенные. Там есть охранники, которые за ними смотрят. Охранников много, думаю, что они вооружены. Я говорила с тем, кого называют Шеф – такой суровый тип, ему только вождем псоглавцев быть. Предложила программу для их заведения, мне кажется, они заинтересовались.

– А что там с ними делают, с девушками этими, – выспрашивал Иван. – Что делают-то с ними?

– Ну и наивный же он, – сказала с ноткой отчаяния в голосе колдунья-ведунья, поворачиваясь к Патенталье и Плешаку. – Как не от мира сего. В общем, я тебе честно скажу, хоть я не шибко обращаю внимание на предрассудки, не хотела бы я попасть в такой притон. Но надолго Летку мы там не оставим. Я думаю, настало время переходить в нападение.

 

2.

 

Швейцар частного клуба «La Signoria» изумленно смотрел на крайне необычный оркестр, стоявший перед входом. Высокий музыкант с черным футляром, в котором, видимо, находился его инструмент, был одет во фрак с длинными фалдами, свисавшими длинными крыльями, как у свернувшейся летучей мыши, сам же он походил на директора прогоревшего цирка. За ним, молча и, похоже, не проявляя никакого интереса к происходящему, стояли – здоровяк с широченными плечами штангиста, деревенщина в надвинутой на глаза кепке и женщина, уже раз приходившая сюда днем – в огромных черных очках и облегающем черном платье. Женщина, покопавшись в сумочке, нашла там зеркальце и стала мазать помадой и так уже ярко-красные губы.

– У вас назначена встреча с Шефом? Как прикажете доложить?

– Мы предлагаем свои услуги. Музыкальное сопровождение. Он в курсе. Нас ожидают.

Портьер недоверчиво посмотрел на них.

– Подождите, – важно сказал он. – Сейчас спрошу.

Женщина в черном платье начала напевать что-то себе под нос.

– Квак, квак, - недоквак, – мурлыкала она какую-то бессмысленную песенку. – Лягушонок – добрый знак. Шел, да вышел – полный мрак. Поспеши-ка, шире шаг. Ждут вампир и вурдалак. На лягушке ставьте крест. Аист схватит – сразу съест. Там, внизу сидит ведьмак. Энте, бенте – чик и трак.

Швейцар стал нажимать кнопки мобильного телефона, но, к его изумлению, набранный номер ответил лягушечьим кваканьем.

Он нажал несколько других кнопок – но ему везде отвечало лишь отчаянное кваканье, как будто до берегов неведомого болота донеслась трагическая весть о наступлении великой суши.

Он некоторое время тупо смотрел на мобильник, потом поднял глаза на музыкантов.

– Шеф вас принять не может, – сказал он, пытаясь придать голосу твердость и уверенность. – Занят он. Завтра приходите.

– Слушай, – нелюбезно сказала женщина, снимая очки. – У нас срочное дело. Я с Шефом уже договорилась…

Тип в кепке и плечистый качок сделали шаг вперед. Из какой-то клетки, приделанной к спине того, что в кепке, появилась большая крыса в ярко-красной шапочке на голове, пробежала по рукаву своего хозяина, спрыгнула на пол и, прежде чем оторопевший охранник успел пошевелиться, проскочила в приоткрытую дверь и исчезла в лабиринте комнат внутри здания. Парень в кепке и плечистый подошли ближе еще на шаг.

Швейцар почувствовал, что дело принимает дурной оборот и напрягся. Он решил немедленно разделаться с незнакомцами и перешел на грубый тон, каким он обычно гонял продавцов презервативов, которые иногда появлялись у дверей клуба, предлагая свой товар.

– А ну, давайте валите отсюда, – угрожающе начал он.

В ответ на его слова из прихожей повалил – сначала еле видный, а потом мощный и плотный, не оставляющий места для сомнений в своей реальности – синеватый туман, который, сгущаясь с невероятной скоростью, наполнял помещение.

Швейцар понял, что контроль над ситуацией от него ускользает. Быстрым движением он сунул руку под пиджак, туда, где под левой мышкой у него висела кобура с пистолетом, только его «Beretta» могла помочь в этой неразберихе.

То, что он достал оттуда, было омерзительно – с давно уже дохлой почерневшей лягушки капала склизкая тина, свисала гнилая болотная трава, по ней ползали, сплетаясь одна с другой, пиявки и бесстыдно спаривались слизистые улитки.

И это было последнее, что увидел швейцар, потому что в следующий момент Плешак тюкнул ему по башке толстенной дубинкой, молниеносно извлеченной из мешка, который до этого неприметно висел у него за спиной.

– Пошли, – сказал Иван, оттащив швейцара в сторону и освободив проход, – пошли!

В это время в большой комнате среди охранников царило смятение – перед тем, как картинка с экранов внутреннего телевидения пропала, они увидели, что у входа творится нечто необычайное: показалась дама в черном, она сняла солнечные очки, при этом глаза у нее вспыхнули фиолетовым светом, потом тяжелая дубинка описала угрожающую дугу, в следующий миг на экране крупным планом появилась морда гигантской крысы, она клацнула зубами, что-то взорвалось, затрещало – и картинка пропала.

Пока охранники недоуменно глядели на погасший экран, из дверей у них за спиной появились непрошеные гости.

– Вы кто такие? – крикнул один из охранников. – Чего вам тут надо?

Ответ последовал молниеносно – Иван влепил стрелу из арбалета прямо в середину лба крикуна.

Охранники с перекошенными от ярости лицами, подбадривая друг друга воинственными кликами, набросились на пришельцев. Но на первых же нападавших опустилась тяжелая палица Плешака, и их храбрость вышла им боком.

– Левой-правой, ать-два, – пела в такт ударам колдунья-ведунья.

Она размахивала руками и ногами, и ее движения одновременно напоминали упражнения по аэробике и сакральные танцы Дальнего Востока, на локтях у нее были модные аксессуары в виде лезвий, а ее туфли на шпильках были украшены чем-то, напоминавшим сверкающие и устрашающие орлиные когти. Она вертелась на одной ноге, поднимала руки, будто собираясь взлететь, и ее противники со страхом убегали, разглядывая ужасные порезы и раны, полученные непонятно как.

Патенталья, приняв элегантную и полную достоинства позу, вращал тяжелым толедским мечом: держа его обеими руками, он наносил обдуманные удары, создавая вокруг себя пустое пространство, в которое охранники не решались и сунуться.

– Чудо-богатырь, – кричали охранники, – где Чудо-богатырь?

Из задней комнаты появился страшенный силач, которого они звали. В руках у него был огромный тяжелый стол орехового дерева, используя его как щит, он, натужно рыча, бросился на непрошеных гостей. Вопль разъяренного атлета заполнил собой всю комнату; он весь будто состоял из сплетений и узлов мышц, стянутых кожаными ремнями поверх голого и гладкого тела. Казалось, что он сейчас разбросает своих противников, как черная летняя буря. Но в руке Плешака уже играло, кружилось на цепи вокруг древка, черное ядро с шипами, и в миг, когда богатырь поднял над головой стол, готовый запустить им во врага, Плешак отпустил булаву. Богатырь выдержал, а стол нет, от него осталась только куча щепок, годных теперь только на растопку.

Самый храбрый из охранников, отделившись от остальной толпы, бросился Плешаку под ноги. Плешак наступил на него, чуть не раздавив, но при этом споткнулся, потерял равновесие и едва устоял на ногах, чем не преминул воспользоваться противник, он испустил боевой клич и пошел в атаку, но в тот самый момент, когда он уже заключил Плешака в свои смертоносные объятья, вдруг остановился и схватился за ухо. Глаза у него завертелись, почти вылезая из орбит, через мутное сознание ядовито-зеленой молнией проскочил раскаленный гвоздь ужасной боли. Он отчаянно заверещал, а из его уха вылетела Зуда и проделала несколько элегантных спиралей над бушующим побоищем.

Сквозь орущую толпу, быстрый, как удар меча, промчался Mus Rattus – он пискнул что-то на крысином языке, и колдунья-ведунья, единственная, кто его услышала, просияла от радости.

Колдунья-ведунья не успела ответить, как вдалеке послышался все нарастающий страшный гул.

Из темных ходов, из скрытых нор, из-под крышек люков, которые вели в подвал, из вентиляционных шахт, из канализационных труб повалила орда мохнатых, хвостатых, грязных, вонючих и отвратительных жителей подземелья.

Крысы, ужасная необозримая река крыс текла отовсюду, они тут же вступали в бой, без всяких размышлений налетая на толпу, прыгая на остолбеневших охранников клуба, кусая их острыми передними зубами-живодерами.

– Палимпсееест! Палимпсееест! – заливался боевым кличем Mus Rattus, руководивший атакой своих подземных сородичей.

Внезапно потух свет. В темноте охранниками овладела паника: о каком-либо осмысленном сопротивлении уже не было и речи – каждый спасал свою собственную шкуру от страшного набега, топал ногами, махал руками, пытаясь освободиться от немилосердно кусающихся грызунов.

– Пошли, – крикнула колдунья-ведунья, – пошли, быстро, быстро, линяем!

Она побежала по коридору, за ней несся Патенталья, последним, поминутно оборачиваясь, чтобы увидеть, не преследует ли их кто-нибудь, отступал Плешак с утыканной гвоздями булавой в руке.

Но никто их не преследовал. У выхода они чуть не столкнулись с Иваном, который появился из другого коридора, таща за руку Летку – и все вместе выбежали в городскую ночь.

Прохожие оборачивались и с удивлением провожали взглядами странную группу, спешившую подальше от центра города.

– Сегодня на площади у крепости спектакль, – прокомментировал один из прохожих, которого заинтересовал необычный вид бегущих. – Похоже, дают Гамлета.

– Какой еще спектакль, – испуганно воскликнула женщина, шедшая с ним под руку. – Это террористы, смотри, они все вооружены!

Плешак на бегу сунул палицу в мешок, Иван спрятал арбалет под куртку, а Патенталья, так и не сумевший открыть замок на футляре, который заело в самый неподходящий момент, с сожалением бросил меч из Толедо в контейнер для мусора. На меч тут же набросились замурзанные дети – сборщики металлолома, схватили его и запихнули в свою тележку, где уже лежало несколько бронзовых бюстов поэтов, только что украденных из городского парка, и исчезли со своей добычей в ночи.

 

3.

 

За последним домом на набережной, там, где на небольших прогалинах среди наполовину повалившихся заборов росли татарник и бузина, собрались участники освобождения Летки. Уже было за полночь, и жители соседних домов спали.

– Здесь будем ждать, – сказал Патенталья. – Так мы со змеем условились.

– Если змей обещал, значит, прилетит, – тихо сказала Летка. – Он точно прилетит.

Ей никто не ответил. Все замерли в ожидании, прислушиваясь к звукам, доносящимся из центра города.

– Мне здесь не нравится, – сказал Mus Rattus.

– Помолчи, – прошептала колдунья-ведунья. – Я что-то слышу.

– И я слышу, – обиженно ответил Mus Rattus. – За нами погоня!

Из темных улочек, визжа шинами на поворотах и разбивая подвеску на выбоинах и кочках ухабистой старой мостовой, вылетели несколько машин. Они остановились, выхватив светом фар тесную кучку беглецов.

Из огромного джипа выскочил Шеф. За ним горохом посыпались его телохранители с железными прутьями в руках и взбешенные охранники клуба.

– Сдавайтесь, – завопил Шеф. – Верните девчонку!

– Иди и сам возьми, – закричал в ответ Иван, прижимая к себе Летку.

Патенталья стоял на коленях и ковырялся с футляром от виолончели. Колдунья-ведунья стала вынимать из сумки и складывать на землю фарфоровые изоляторы, на каких подвешивают на столбах электрические провода. Плешак мотал своей булавой.

Иван и Летка держались за руки.

Машины освещали фарами пятачок на окруженной оградой полянке, как боксерский ринг. Охранники бросились в атаку.

– Хватайте их, – кричал Шеф. – Хватайте, будут знать, как воровать девочек из нашего заведения!

Удары сыпались со всех сторон, как вспышки молний. Кольцо вокруг маленькой группы сжималось.

– Штыком и гранааа-той пробились ребята, – пел Патенталья, вспомнив вдруг о славных партизанских денечках. Его деревяшка с трубой, наконец, выстрелила, разорвав при этом у джипа весь передок вместе с ногами одного из охранников.

– Хватайте их, – вопил Шеф, как безумный.

В ближайших домах начал вспыхивать свет.

– Опять дерутся, – отчаянно заверещал женский голос, – опять дерутся, прям спасу нет, да когда ж вы все друг друга поубиваете наконец.

– Штыком и гранааа-той пробились ребята, – пел Патенталья, мучительно пытаясь перезарядить мушкет.

Плешак размахивал булавой, а колдунья-ведунья метала с правой руки молнии, держась левой за оголенный провод, спускавшийся с соседнего столба.

– Хватайте же их, – орал Шеф, но его крики заглушил шум гигантских крыльев. С мрачного ночного неба, закрывая собой звезды, на набережную рядом с полянкой спускались огромные темные силуэты каких-то циклопических летающих объектов.

– Это вертолеты, – зашелся в вопле шеф, – вертолеты, сбивайте их, бе-е-ейте!

Его голос звучал все тише, потому что змей уже поднимал его тело, крепко схваченное не знающими жалости когтями, к звездным просторам.

– Бе-е-ейте! – это был последний крик, который успел издать Шеф прежде чем упасть с высоты на железные обломки машин во дворе бывшего автосервиса и остаться там висеть в неподвижности, зацепившись за толстый ржавый крюк подъемного крана.

Другие змеи со страшным шумом обрушились на охранников. Это было самым массовым нашествием змеев со времен прорыва Лимеса, когда они помогали славянам разрушить укрепленную границу, защищавшую Балканский полуостров от набегов варваров. В этом невиданном воздушном флоте, спускавшемся из тьмы ночи и тьмы веков, выделялся огромный и безобразный Баш-челик, у него одно крыло – раздробленное ядром, выпущенным из византийской пушки – было сделано из китовых ребер, между которыми натянули буйволиную кожу, пыхтел и фыркал Змей Горыныч, похожий на летающую выкорчеванную ель, машущую корнями, рядом с ним гигантский Кащей Бессмертный, у которого шестнадцать пар ног и рук росли вперемежку, прославленная индийская Макара с головой слона и рыбьим хвостом, знаменитая своими нападениями на караваны с шелком в ущельях Гиндукуша, а также провансальский Тараск, известный своим пристрастием к уничтожению сыра с плесенью в больших количествах. В этом безумном вихре, в этой туче и буче шумящих крыльев и клацающих челюстей чешуйчатым волчком крутился грозный Ёрмуганд, весь в коросте и струпьях, прилетевший из Исландии, где он лечил свои многочисленные болячки на горячих источниках, особняком летал грузинский Паскунджи, обросший перьями, каждое из которых обладало волшебным свойством исцелять раны, развевались на ветру свободные одежды древнего ассирийского Мушхуша с серебряной головой и золотыми яичками, а между ними – неужели это и вправду он? – реяли накидки прилетевшего из самой Японии Ямато-но Ороти, восьмиглавого и восьмихвостого, с красным рогом на лбу, перетянутого поясом и вооруженного, как самурай – и еще без счета других летающих существ, созванных с гор и из ущелий Верхней Земли и прилетевших сюда, чтобы доказать, что они еще живы и способны на подвиги.

Автомобили поднимались в воздух, зажатые в их когтях; высоко в небесной шири они продолжали светить фарами, уже беспомощные, как подводные лодки, после отказа двигателей пропадающие в смертоносных глубинах. Но неожиданно они возвращались оттуда, летя с все увеличивающейся скоростью, падая с грохотом на ошеломленных охранников, разбегающихся по переулкам. Крылья огромных летающих существ поднимали настоящую бурю над одиноко стоящими домишками – во дворах гнулись деревья, в воздушных вихрях кружилось белье, оставленное для просушки, кошки, вышедшие на ночную прогулку по крыше, плохо закрепленные водосточные трубы, телевизионные антенны, перья дохлых голубей, сухая прошлогодняя листва и пыль.

Внезапно все утихло, как будто над сонными лачугами в этой части города прогремела и пропала вдали невесть откуда взявшаяся буря. Все успокоилось, и люди, со страхом пережидавшие напасть в своих домах, были уверены, что мимолетное ненастье окончилось так же, как и началось, нежданно и негаданно, как гром среди ясного неба, налетело и унеслось необъяснимо и непостижимо. Только в вышине, куда никто и не смотрел в такую непогодь, закрывая собой звездное небо, проплывали темные силуэты змеев, машущих непомерными крыльями. С ними сквозь синее пространство ночи плыла и огромная летающая клетка, в которой сидели участники только что завершившейся драмы.

 

4.

 

Ивану казалось, что каменные коридоры, по которым они шли теперь, очень похожи на те, по которым он недавно шел с Патентальей, но отмечал и различия. Иногда он думал, что это они и есть, но уже через несколько шагов останавливался в недоумении.

– Это точно правильная дорога? – спрашивал он Патенталью.

Патенталья выглядел обеспокоенным – он внимательно всматривался в трещины на стенах, в разбитые плитки на полу, в пыль, лежавшую по углам.

– Да, все правильно, – сказал он, повернувшись к Ивану. – Переход здесь. Или – может быть – был здесь.

– И я это место помню, – сказала Летка, не выпускавшая руки Ивана из своей. – Когда они меня из пещеры выкрали, то привели сюда. Заставили подписать какую-то бумагу. Я помню, как мы тут проходили. А потом мне глаза завязали. Еще помню большую комнату, где было много народу.

– Да, главный зал, – сказал Патенталья.

– Подземный пограничный переход, – объяснила колдунья-ведунья. – Пропускной пункт. Раньше мы его называли подкупной пункт.

Но все вокруг немного отличалось от того, что они помнили. Чем дальше они проходили по подземному коридору, тем яснее становилась картина общей запущенности. Иван вспоминал, как выглядели те же самые места несколько дней назад, и недоумевал, каким образом все смогло прийти в упадок за такое короткое время. Плитки, которыми был выложен пол, раскрошились, между ними рос мох, стены отсырели. Было невероятно грязно, всюду виднелись следы того, что людям, некогда следившим за помещениями, пришлось покидать их в страшной спешке, и что по их следам, скорее всего, прошли какие-то мародеры, любители поживиться, а может быть и обыкновенные хулиганы, вандалы, которые просто из пакостности ломали и разбивали все, что можно было сломать и разбить.

– Неужели это тот же переход, – спросил Иван, – то самое место, где нам пришлось платить?

– Да, – задумчиво отвечал Патенталья. – Вот тут переход и был. Но боюсь, его больше нет или во всяком случае скоро не будет.

Иван вопросительно посмотрел на него.

– Их все меньше, этих переходов, – говорил Патенталья с горечью в голосе. – Уничтожают их, никому они не нравятся.

Плешак и колдунья-ведунья смотрели по сторонам, но было ясно, что они внимательно слушают Патенталью.

– Кто-то хочет уничтожить давно обустроенные переходы, разрушить систему наблюдения за теми, кто въезжает и выезжает, – продолжил Патенталья. – Тот, кто делает это, наверняка хочет установить свою систему, в которой царит беспорядок и невозможен контроль, – заключил он словами, значения которых Иван не вполне понял.

– Раньше не было столько желающих переезжать из одной страны в другую, – вмешался Плешак. – Разве что иногда забредет какой-нибудь любопытствующий путешественник из Нижней Земли, желающий посетить Верхнюю Землю, и все. А нам из Верхней Земли там, внизу, вообще делать было нечего. А сейчас – кого тут только не встретишь! Все как с ума посходили – коробейники, бездельники да лоботрясы, шпионы, поджигатели, вероотступники, наемники, всякая шваль, всем чего-то надо, все чего-то с собой тащат, везут, несут! И еще с советами лезут! Нам в Верхней Земле никакого спасу от них нет! Только жить нам мешают, я так считаю!

– Эти из Нижней Земли везде портят, – сказала колдунья-ведунья, подходя поближе. – Вроде как хотят нам помочь, а на самом деле хотят только, чтобы у нас было как у них, в Нижней Земле. Такие гады! Им ничего не нравится, что не как у них. Только они знают, как жить надо! Про нас, колдуний, говорят, что мы просто суеверие. Представляете! Не существует, говорят, ни русалок, ни псоглавцев, ничего такого не существует! Даже змеи, говорят, это выдумка! Не знаю, как мы дальше жить будем. Что за времена настали, что за времена!

Путешественники проходили через большой зал, где Иван видел, как красавицы готовились ко сну в своих застекленных комнатках.

Сейчас здесь горело всего несколько лампочек. Девушек не было, там, где они прежде сидели, лежали разбросанные листки бумаги, валялись перевернутые стулья, хрустело под ногами разбитое стекло. Сквозняк носил по пустынному помещению обрывки, в углах, где не так дуло, скопились целые бумажные наносы. Везде было безлюдно.

– Э-эээй, – закричал Патенталья. – Есть тут кто живой?

Где-то внутри, в дальнем коридоре, стукнула дверь, наверное, от сквозняка.

Летка задрожала и прижалась к брату.

– Э-эээй, – крикнул Патенталья еще раз.

– Кто тут, чего вы хотите? – раздался слабый голос и из-под перевернутого стола, на котором кучей валялись бумаги, вылезла девушка. Волосы у нее были всклокочены, платье порвано; выбравшись из-под стола, она смущенно попыталась привести себя в порядок – пригладила волосы, одернула платье.

– Мы хотим отсюда выбраться, – сказал Патенталья. – Но что это с вами?

Девушка покачнулась, схватилась за голову и, чтобы не упасть, ухватилась за сломанный бронзовый светильник, который кто-то, видимо, хотел выдрать с корнем, но потом передумал и оставил на месте, разбитый и без абажура.

– Извините, что-то голова закружилась, сказала она отсутствующим голосом. – У вас поесть чего-нибудь не найдется?

– Вот, – сказал Плешак, вынимая из мешка каравай и отламывая здоровенный ломоть. – Поешь-ка хлебца. Сыру хочешь?

Девушка жадно принялась за предложенную снедь. После каждого проглоченного куска она вытирала губы ладонью, стараясь соблюсти какие-никакие приличия.

– Что тут произошло, – спросил Плешак. – Я так понимаю, вас посетили нежданные гости.

– Девушка не могла ему ответить, потому что рот у нее был набит; она только вращала глазами и махала руками.

– Не торопись, – сказал Патенталья, – сначала прожуй хорошенько. Вот, возьми, глотни.

И он подал ей фляжку, вытерев предварительно рукой горлышко.

Девушка сделала глоток, но тут же вытаращила глаза и уставилась на Плешака, не в состоянии сказать ни слова.

– Да, крепкая, – объяснил Плешак. – Зато своя, сам гнал. Хочешь еще?

– Нет, спасибо, – проговорила девушка, придя, наконец, в себя и переведя дыхание. – Мне хватит. Ух, крепка, я думала, задохнусь.

Она смущенно улыбалась, глядя то на Плешака, то на Патенталью, то на Ивана с Леткой.

– Сказали, что из налоговой инспекции, – попробовала объяснить она. – А потом все тут вверх дном перевернули.

– А кто они на самом деле были, как ты думаешь? – вмешался Плешак.

– Не знаю, – ответила девушка. – Я не уверена, видела я их до этого или нет. Тут много всякого народа проходит. Разные люди…

– Так чего делать будем? – спросил Иван. – Не сидеть же тут весь день. Как бы опять не погнались за нами…

– Я вас пропущу, – сказала девушка. – Идите, если сможете. Только не знаю, сумеете вы пройти или нет. Я же вам говорила…

– Пойдем, посмотрим, – решительно прервал ее Патенталья. – Там видно будет, получится или не получится. Некогда нам тут рассиживаться. Пойдемте, поглядим, что с машинами.

В машинном отделении, углубившись в книги, сидел человек в замасленной спецовке – он глядел то на чертежи в толстой книге, то на хитросплетение шестерен и ремней; на лбу у него проступал пот, он вытирал его платком, бормотал, вздыхал и опять начинал разглядывать чертежи. Потом подкручивал какие-то винты, что-то проверял, вертел головой, ругался сквозь зубы.

– Ну что, получается что-нибудь, – нарушил молчание Плешак. – Давай, мы поможем, если нужно.

– Чего пристал, ничем тут не поможешь, – сердито процедил человек в спецовке. – Тебе смешки, а мне плакать хочется. Ну, помоги, если умеешь, говори, что делать. Видишь, даже инструмента никакого не осталось, только что со мной было, то и есть. Все унесли. И поломали, что хуже всего. Как у них только рука поднялась, такие машины дорогие! Еще от старого времени остались, но ведь работали! Мне вон все говорили – сейчас другие везде. А я им – не выбрасывай старое сито, пока новое не сделаешь!

– А их можно хоть как-нибудь подремонтировать? – спросил Патенталья. – Мы торопимся. Как ты думаешь – сумеем доехать?

Механик посмотрел на нетерпеливых путешественников, покачал головой, хотел что-то сказать – выражение сожаления на его лице смешивалось с сомнением.

– Не знаю, что тебе и сказать-то – я бы и пробовать не стал, пока все в таком состоянии.

Он показал на стеклянный ящик, который казался целым и не сломанным.

– Я бы не поехал, – повторил он, – и детей своих не пустил бы. Слишком опасно.

– Так работает или не работает, – спросил Патенталья.

– Работать-то работает. А вот как дело пойдет, и куда вы приедете, за это я не отвечаю.

– Чего он говорит, – спросил Иван. – Можно или нельзя?

– Я же тебе уже раз объяснял, – сказал Патенталья. – Разница во времени. До Верхней Земли доберемся, но куда, в какое время попадем, неизвестно. Понимаешь?

– Нет, – сказал Иван. Но только я к себе в деревню хочу. Мне надо Летку отвезти, я деду с бабкой обещал.

– Я не уверен, ну, как тебе объяснить, не уверен, что ты их застанешь. Возможно, время изменилось, в общем, ты можешь прибыть слишком поздно.

– Что значит поздно, – спросил Иван. – Поздно вечером?

– Откуда только берутся такие, – воскликнул техник, хватаясь за голову. – Он же у вас совершенно безграмотный, – добавил он. – Голова баранья! Поздно вечером, вот это брякнул – поздно вечером! Я такой глупости в жизни не слышал! Ты сам-то…

– Брось ты, – прервал его Патенталья. – Не так уж легко в этом во всем разобраться, если без привычки.

Техник снял с оси зубчатое колесо, покрутил в руках, внимательно его разглядывая.

– Чем-то били по нему. Поломать, к счастью, не сумели. Чуть согнули только. Держи вот так, – обратился он к Плешаку. – Подправить надо.

Плешак с силой прижал колесо к полу, а мастер несколько раз треснул по ободу молотком, потом опять посмотрел на колесо.

– Все надо проверять, – сказал он хмуро. – Так, наудачу, не могу вас пустить. Вот, вроде не гнутое, а все равно полной уверенности нет. Точная механика, это вам не шутки.

И он опять принялся за работу, бурча про себя страшные ругательства и от злости с излишней силой отворачивая и заворачивая гайки.

– Ну ладно, – сказал вдруг Иван. – А что со змеем?

– Ты о нем не тревожься, – ответил ему Патенталья, знаками показывая Ивану, чтобы тот не говорил слишком громко. – Он не пропадет.

– Так ему через переход не надо?

– У него свои переходы, – объяснил Патенталья. – Ему из Верхней Земли в Нижнюю и обратно перебраться проще, чем нам.

– Когда мы вернемся на Верхнюю Землю, он придет, чтобы меня замуж взять, – неожиданно сказала Летка. – Он мне обещал, еще когда мы там были.

– Никуда он не придет и никуда тебя не возьмет, – сразу закричал Иван. – И хватит об этом. Я тебя домой отведу, к деду с бабкой.

– Ты мне не отец, – взъерепенилась Летка. – Я пойду, куда захочу.

Плешак принялся их утихомиривать. Он озабоченно склонился над ними, по-отечески шепча, что сейчас не время и не место для споров, что здесь и у стен есть уши, что им надо быть умнее и научиться понимать друг друга.

– Никакого понимания, – упирался Иван. – Я тебя доведу до дома и все! А про змея и думать забудь.

– Мне без него жизнь не мила, – захлюпала Летка. – Я его люблю.

И она свернулась, скрючилась, сгорбилась; сев на кучу кирпичей в углу комнаты, она положила голову себе на колени, дрожа всем телом, захлебываясь в плаче.

– Ох, – рыдала она, – ох, лучше мне умереть, чем так жить, ох, лучше умереть. Какие слова от родного брата услышать довелось, бедная я несчастная, на всю жизнь одна-одинешенька останусь, ни за кого не пойду, а змея не оставлю, не брошу его, моего ми-и-и-лого!

– Ну, хватит, хватит, перестань, – прошептала разноглазая волшебница, садясь рядом с ней.

Она обняла ее за плечи, гладила по волосам, утешала.

Через некоторое время Летка подняла голову и, всхлипывая и прерывисто дыша, стала отвечать на вопросы волшебницы. Они обнялись и принялись жарко перешептываться, поверяя друг другу девичьи тайны.

– Все будет хорошо, – повторяла Разноглазка. – Все устроится, вот увидишь. Не обращай ни на что внимания.

– Женские дела, – заулыбался Плешак. – То поплачем, то попляшем.

– Не удерживай ты ее, – сказал Патенталья, повернувшись к Ивану. – Хочет со змеем – пусть со змеем. Силой любовь не одолеешь.

Иван нервно ходил кругами, фыркал и махал руками, не зная, с кем поговорить, и злой на всех.

– Ну вот, – сказал техник, вынырнув откуда-то из-под машин, – как сумел, починил. Не знаю, как оно там получилось, но что знал, все сделал. Будем надеяться, что сойдет.

Все набились в стеклянный ящик; первым вошел Патенталья, за ним Плешак, потом Летка, за ней – пытаясь ее приобнять в знак примирения – вошел Иван; все это время разноглазая колдунья топталась рядом, будто чем-то занятая, а на самом деле разглядывая механизм с выражением неприкрытого сомнения на лице.

– Что она медлит, – спросил Mus Rattus, показываясь из мешка. – Она едет или нет?

Оса Зуда влетела и села Ивану на ухо. В конце концов вошла и колдунья-ведунья, плюнула четыре раза – в каждый угол стеклянного ящика – и, будто прося за это прощения, кисло всем улыбнулась.

– Айда, удачи вам, – крикнул им техник. – Держитесь крепче!

И он торжественным жестом потянул вниз рукоятку.

Ящик затрясся, будто собираясь двинуться в путь, но тут же перестал. Потом затрясся еще раз – без результата.

Колдунья-ведунья открыла сумочку, достала оттуда перышко сойки, погладила его и дунула – оно взлетело вверх и исчезло.

– Сглаз у крыльца, голова из свинца, глаза оловянные, ноги деревянные, не дает нам пути, мешает пройти. У сглаза девятеро братьев; вместо девяти восемь, вместо восьми семь, вместо семи шесть, вместо шести пять, вместо пяти четыре, вместо четырех три, вместо трех два, вместо двух один, вместо одного ни одного. Уйди, сглаз, на горные вершины, в речные стремнины, в ночные глубины, где петух не кричит, где корова не мычит, где пес не ворчит, где кошка не мурчит, где мыши хороводы водят, где псоглавцы ходят, где оборотни бродят, где упыри шкодят. Чтобы ты там упал и никогда не встал, а мы полетим как это перышко, как ерышко, как рышко, как ышко, как шко, как ко. Ну, лети!

Как только Разноглазка произнесла эти слова, стекла огромного ящика потемнели, потом стали почти черными. Из углов поднялся какой-то перламутровый пар, ящик закачался, заскрипело железо, заскрежетали шестеренки, натянулись ремни. Но все напрасно: ящик и не думал подниматься, а с потолка медленно, будто раздумывая, падать или нет, под ноги неудачливых путешественников опустилось перо сойки, все обгорелое и закопченное.

– Ослабло твое волшебство, – насмешливо сказал Патенталья. – Ничего не осталось – одни ярмарочные фокусы. Я всегда знал, что ни на что другое ты не годишься.

Колдунья-ведунья бросила на него разъяренный взгляд. Черты ее лица внезапно изменились, оно вытянулось, вся его красота исчезла, появились морщины, она оскалилась, выпучила глаза так, что казалось, что они выпадут из глазных впадин. Посинев от злости, светясь неким ядовито-фиолетовым светом, она взвизгнула:

– Изыди, именем Абраксаса, Вельзевула и Асмодея! Багаба лака башабе – ламак кахи ашабе! Э равно ЭмЦе квадрат!

В пучке кабелей, оплетавших ящик, сверкнула зеленая молния, раздался рев, как будто резали быка, рев истончился до ужасающего треска, переходя в острый невыносимый звук, рвавший барабанные перепонки. По всей конструкции волной прошла неровная дрожь; рычаги, винты, колеса, все детали будто изогнулись, готовясь к прыжку. Железо, истекающие маслом сочленения машин, вся эта, казалось бы, мертвая материя металла судорожно напряглась – и было ясно, что это напряжение незамедлительно должно перейти в другое качество, иначе все взорвется, разлетится, самоуничтожится, превратившись в безумную пустоту. И в следующий момент ящик со всей находящейся в нем компанией куда-то полетел, колдунья-ведунья победно завопила, и будто в ответ на ее вопль раздался глубокий угрожающий грохот, шедший, казалось, из самого сердца Вселенной. Потом внезапно наступила темнота и тишина – только вдалеке что-то шумело, непонятно, что это было: море, пространство, время, какая-то дикая, безысходная и ужасающе несчастная беспредельность.

 

5.

 

(Записано рукой Ивана много лет спустя, когда он посвятил себя написанию мемуаров)

 

Ноги у меня стали будто свинцовыми: в то время, пока мы летели вверх, что-то тащило меня вниз. Казалось, что тело было из какого-то вязкого, тянущегося вещества, оно размягчалось и разжижалось, становилось тестообразным. Кости не ощущались, они таяли, превращались в жидкость, изливались куда-то наружу; во мне не оставалось ничего твердого, все части тела текли в разные стороны, покидали меня, исчезали безвозвратно. Я чувствовал, что теряю себя, что перестаю существовать: я пытался сохранить хотя бы часть сознания, хотя бы кусочек того, что удерживало расползающееся тело от окончательного распада, но мне казалось, что это усилие напрасно – я перешел в другое состояние, в котором я уже не был собой, это было новое бытие, в котором, я знал это наперед, не существует даже воспоминаний о том, кем я был раньше.

Я забыл, кто я и что я: материя, из которой я был создан, изменялась, проходила через какие-то валки, из нее вытесняли существующий облик, и я уже был готов уступить, согласиться с тем, что из меня сотворят нечто новое, переплавиться в иную форму. Но в неведомом внутреннем ядре, не желавшем сдаться, пульсировал остаток сознания, который сопротивлялся, нащупывал возможность остаться в живых, сохранить самостоятельность – как бы болезненно и трудно это ни было – и который показывал мне, что еще не все потеряно, и что надежда еще существует.

С невероятным усилием я держался за этот огонек, светивший где-то в глубине меня самого, невзирая на то, что снаружи отовсюду темным потоком лились настойчивые голоса, убеждавшие меня, что гораздо лучше отдаться этому половодью и утонуть в бессознательной и бездушной материи. Меня засасывала пустота, и это было страшно, но еще страшнее было понимание того, что в любой момент я сам могу раствориться в этой пустоте и превратиться в ничто. Мне нужно было хотя бы мгновение отдыха, но полет вниз не прекращался, все тонуло в бездне, у которой не было ни начала, ни конца, не обещавшей прекращения мучений или возможности хотя бы перевести дух, собраться с силами.

Вокруг была густая темнота, которая приняла ощутимую форму – она не была ни воздухом, ни водой, а неким особым образом существования материи. Она была способна проникнуть всюду и подчинить все вокруг своей непрозрачности. В ней было нечто от времени – она содержала в себе в сгущенном виде миллионы лет, целые геологические эпохи концентрированного мрака, мертвых пород, сквозь которые не мог пробиться никакой свет. Мне казалось, что все другое в природе несет в себе способность говорить, пусть самую малую, – лишь эта тьма была осуждена на веки веков остаться немой, без какой-либо возможности самовыражения. Она была равно далека от любого облика, от любого способа самостоятельного существования; в ней тлело только грозное неприятие всего живого, всего, что может начать путь к преображению или какому-либо изменению.

Вот что произошло: меня окружило бесконечное пространство неподвижности и мертвечины. Полет прекратился: я был точкой, потерянной в черном море мрака, и все сущее было осуждено остаться в этом же состоянии. Я был в ужасе от пронизывающего холода, царившего вокруг меня. Я был один в этой неодушевленной пустыне и болезненно осознавал невозможность спастись.

Прошло очень много времени – или это был один миг, в который время окаменело, превратившись в кристалл. Сознание во мне до конца не угасло – и я воспринимал это, как некий знак того, что не все еще потеряно. Я был вроде зародыша в утробе этой огромной тьмы, и во мне зарождалось желание собрать воедино части, из которых я некогда состоял. Это требовало усилий, но результат того стоил: я медленно приходил в себя, обновлялся, собирал себя заново. Я понемногу шел вперед к другой, неведомой организации материи, ее осмыслению и возвышению на новый уровень существования.

Я был все еще слаб и немощен, но постепенно крепнул. Я уже ощущал, что существует движение, что возможно изменить структуру материи, что где-то далеко есть нечто вроде света.

Я летел сквозь мрачный хаос к неведомым, вновь открывающимся просторам: за одной дверью была другая, потом третья и так до бесконечности. Но было крайне важно, что появились сущности, опираясь на которые можно было прийти к осознанию движения и предположить его направление и цель.

Я опять обрел свое тело: на нем были страшные шрамы от столкновения с тьмой, но самым важным было то, что я мог определиться в пространстве, понять, где верх и низ, ощутить себя. В какой-то момент я был бесконечно малым организмом, в другой – саламандрой, кусающей себя за хвост, в третий – огромной рыбой с конечностями-плавниками, в четвертый – змеем с чешуей на спине, в пятый – неким существом, зарывающимся в землю, в шестой – испуганной крысой, оглядывающей из норки пустынную равнину, над которой летают хищные птицы, в седьмой – осой с трепещущими крыльями, садящейся на сочный персик. Я существовал.

У меня все болело и кружилась голова. Я двигался сквозь пространство, а время двигалось сквозь меня. Что-то изменилось, была возможность достичь конца пути, существовал свет.

Да, свет. Он ослепил меня, залил, вернул мне бытие в прежнем облике. Я был тут, вместе с остальными, вернувшись из ниоткуда.

 

6.

 

Стеклянный ящик вновь очутился в подземном зале, стало светло, и все посмотрели друг на друга. У Ивана текла из носа кровь, Летка лежала без сознания на полу ящика, Патенталью тошнило, Плешак держался за ремень и ошарашенно смотрел вокруг, не решаясь сдвинуться с места. Только колдунья-ведунья стояла прямо с циничной улыбкой на лице, Mus Rattus сидел у нее за пазухой, и она гладила его по шерстке.

– Ну что, – спросила она, очевидно расположенная пошутить. – Есть проблемы?

– Больше так никогда не делай, – сказал Патенталья, вытирая лицо и сплевывая. – Очень уж страшно.

– Так ведь эта железяка не хотела трогаться с места, – хладнокровно сказала колдунья-ведунья. – Надо же было ее как-то подпихнуть.

– Мы все могли тут жизни решиться, – упрекнул ее Плешак. – Я чуть шею не свернул!

Они вышли из стеклянного ящика, быстро прошли по находившимся в печальном состоянии коридорам и оказались на руинах водяной мельницы среди куч разбитой черепицы и сгнивших стропил. Воды в желобе не было, в нем лежала только половина разбитого жернова. Испугавшийся появления незнакомцев огромный уж медленно прополз по низкорослой траве и исчез под листьями лопуха.

Иван вытирал нос и суетился около Летки. Он гладил сестру по голове и пытался привести ее в чувство.

– Ну ладно тебе, все уже позади, – утешал он. – Все кончилось!

– Крайне необдуманный поступок, – шмыгал носом и отплевывался Патенталья. – Где это видано – накладывать одно заклинание поверх другого! Да еще разные виды магии, одна другой опаснее!

– Все под контролем, – хладнокровно отпарировала волшебница. – С нами все в порядке. А немного адреналина в крови еще никому вреда не принесло. О, вон и змей!

И вправду, из-за леса показался змей – он уже выбирал место для посадки, снижая скорость полета короткими и резкими взмахами крыльев.

Летка уже привстала, колдунья-ведунья обнимала ее за плечи, показывая рукой вверх.

– Глянь, глянь, – шептала она ей. – Кто там летит! Глянь, кто там лети-и-ит!

Когда Летка немного пришла в себя и увидела змея, она радостно закричала и замахала руками.

Иван нахмурился, но ничего не сказал.

Змей осторожно опускался, вынося вперед задние лапы. Он уже, видно, выбрал небольшую заросшую папоротником полянку шагах в двадцати. Он сделал несколько резких взмахов крыльями, потом сложил их, оттолкнулся лапами от земли, несколько раз подпрыгнул, сбился с шага, опять подпрыгнул – огромное тело змея казалось на земле странно неуклюжим по сравнению с той легкостью, с какой он парил в воздухе.

Патенталья и Плешак направились к змею, но их опередила Летка.

– Боже мой, – воскликнула она, – что они с тобой сделали?

Змей с превеликой осторожностью складывал крылья, особенно левое, потихоньку подтягивая его к телу.

– Ты ранен, – закричала она. – Ой-ой-ой, смотрите, вот тут, на крыле.

– Да ничего со мной не будет, – успокаивал ее змей. – Просто царапина.

– Ну-ка, дай посмотреть, – решительно сказал Патенталья. – Ммммм. Да, да, – пулевое ранение. Это те гады стреляли.

– Давай подорожник приложим, – предложила Летка. – С той стороны, где жилки. Если вовремя приложить, то поможет. Еще настой зверобоя хорошо. Но первым делом водкой нужно.

– У меня осталось маленько во фляжке, – сказал Плешак. – Господи, да ведь у тебя перепонка пробита! Как же ты долетел-то?

Они суетились вокруг змея, мешая друг другу. В конце концов дело в свои руки взяла волшебница, отпихнув всех несколькими грубыми тычками.

– Хватит вам тут толкаться, – сказала она строго. – Тут специалист нужен. Иди сюда, давай, давай, нечего притворяться, не настолько уж тебе больно! Шевелись!

И она утащила змея в кусты, очевидно, не желая, чтобы остальные наблюдали за ее методом лечения ран. Она вытащила из сумки какие-то коробочки, маленькие ножнички, вязальные спицы, бинты. Потом насыпала порошка в пузырек с жидкостью, потрясла пузырек, напевая короткие непонятные песенки, подождала немного, а когда порошок полностью растворился, вылила бальзам на рану на крыле.

– Пенициллин, ампициллин, стрептомицин, – пела она, – цин-цин-цин! Пошел в гости Цин, а там Чин и Дзин. Угощение сварили в кастрюльке оловянной с ручкой деревянной из травы медвяной. Одна травка – лунное молоко. Вторая травка – снежная крупа. Кашу сварили, по мискам разлили, в рот положили. Чин и Дзин как сели, все сразу съели, всем досталось, пустая кастрюля осталась! И Цин сидит, на них глядит, здоров, не болен, всем доволен. Немощь – вон, хворь – вдогон!

Змей жмурился – может, от боли, а может от невыносимого запаха, который шел от колдуньиного снадобья.

– Не дергайся, – сказала ему волшебница. – Сиди спокойно.

– Пройдет, – повернулась она к Летке и погладила ее по волосам. – Не страшно.

Иван нарвал папоротника и устраивал из него постель, Плешак и Патенталья собирали хворост для костра.

– Завтра змей сможет летать, – сообщила им колдунья. – А мы потихоньку пойдем через лес, тут недалеко, за день доберемся.

Потом она подошла к Ивану с Леткой, обняла Летку левой рукой, а Ивана правой. Она несколько раз начинала было говорить, потом передумывала, смотрела на брата с сестрой, мотала головой. Наконец решилась.

– Послушайте, – обратилась она к обоим. – Завтра мы пойдем в вашу деревню – она тут близко, вон за теми холмами. Там посмотрим – она остановилась, как будто в голову ей пришла мысль, которую ей высказывать не хотелось – да, значит, там посмотрим, как дела, а потом подумаем, что делать. Только опять ругаться не начинайте.

– Снова куда-то идти, – сказал Mus Rattus, появляясь из мешка. – Мы уже стали заправскими путешественниками! А на ужин опять ничего. Одну воду хлебаем!

Колдунья-ведунья попыталась помочь ему.

– А ты слышал про такое блюдо, – сказала она, – молодые ростки папоротника сначала обваливают в муке, потом жарят! Понятно, что масло должно кипеть. Единственное, где бы муки найти, да и масла нет…

– Глупости, – пробормотал Патенталья. – Такого даже голодные упыри есть не станут.

– Мне кажется, я уже высказывал свое мнение по поводу упырей… – начал было мудрый крыс, но передумал и замолчал.

– Полечу-ка я да поищу какой-нибудь цветок, – загудела Зуда. – Меня с души воротит с тех пор, как пришлось влететь в вонючее ухо этого, как его! Пора уже, наконец, начать вести нормальную жизнь! Надоела вся эта неразбериха!

 

7.

 

– Уху-ху, – заухал старый Филин, завидев в полумраке летящего над лесом змея. – Уху-ху, опять этот змей. Долго его не было, я уж думал, он давно околел! Уху-ху, наверняка как прежде девок по дорогам ворует, ума как не было, так и нет, у-ху!

В это время из леса вышли Иван с Леткой, а за ними и остальные.

– Это вроде как Старый Филин, – сказала Летка, прислушавшись. – Тот, что на орехе живет.

– Тот самый, – подтвердил Иван. – Другого такого нет. Значит, пришли.

– Мне все каким-то не таким кажется, – пробормотала Летка, всматриваясь в даль. – Все таким маленьким стало. Вон там, это что, наша деревня и есть?

– Наша, – кивнул Иван. – Точно наша, только что-то с ней не так. Надо поближе подойти и посмотреть.

– Погодите, – вмешался Патенталья, присевший на упавшее дерево и разглядывавший свои пришедшие в отчаянное состояние туфли. – Не спешите, надо подготовиться, может быть, нас ждут неприятные сюрпризы.

– Я здесь останусь, – сказал змей. – Я едва досюда долетел. А пешком не пойду. Мы, змеи, созданы, чтобы летать, а не пешком ходить.

Договорились, что змей будет ждать тут, на опушке, и он сразу лег, свернувшись, мрачный и не расположенный к разговорам. С ним осталась колдунья-ведунья, сказавшая, что ни на какие прогулки ее совершенно не тянет.

В деревню отправились Летка и Иван; за ними плелись Патенталья и Плешак.

– Поля, – вдруг воскликнул Иван, глядя вокруг. – Что с полями-то стало? Тут вокруг одни нивы были. Вон там, где вязы, мы всегда ячмень сажали. А это что такое?

Никаких полей не было и в помине – все заросло высокими кустами, между которыми не было даже тропинки; Иван шел вперед, раздвигая ветки, пробиваясь сквозь заросли бурьяна, овсюга и крапивы. Летка молча шла за ним, окидывая удивленным взглядом неузнаваемо изменившуюся окрестность.

– Не так быстро, – кричал им вслед Патенталья, резкими движениями обрывая со своего и без того превратившегося почти в лохмотья плаща репьи и колючки. – Потише, куда торопитесь?

Но Иван и Летка неслись, не обращая внимания на препятствия. Иван уже бежал, Летка следовала за ним, спотыкалась, падала, поднималась и снова падала, попадая в капканы из корней, вьюнка и кротовых ям.

– Дом, – внезапно закричал Иван, – наш дом!

Продравшись через густые заросли бузины и дикого винограда, он остановился перед грудой камней. Это были остатки стен, заросшие сорной травой и густым терновником, оплетенным повиликой; кое-где на них высились кусты боярышника. Из впадин промеж обломков выпорхнули какие-то ночные птицы, может быть, сычи, а может, это были не птицы, а летучие мыши, в полутьме разглядеть было невозможно.

– Что здесь случилось, – спросила Летка, повернувшись к брату. – Что произошло?

И она упала на колени перед руинами дома, схватившись за голову. Иван в ярости пнул груду камней, потом наклонился, взял обломок потяжелее и с силой швырнул его в заросли ежевики, заполонившей середину разрушенного дома. В его жесте чувствовалось отчаяние, но также и попытка разбить ложную картину, представшую перед ним и сестрой, и которая обманом скрывала от них другую, верную. Но ничего не изменилось – только из кустов ежевики выбежало какое-то маленькое серое животное, видимо нашедшее убежище среди развалин.

– Брат, брат, куда ты меня привел? – зарыдала Летка. – Ни бабушки, ни дедушки, ни деревни нашей, ничего! Боже мой, пропала я, в глазах темно, что мне теперь делать? Ни родных, ни крыши над головой, нет у меня ничего. Господи, все пошло прахом, все пропало.

– Не понимаю, – сказал Иван, – ничего не понимаю. Куда нам теперь податься – не знаю, что делать – ума не приложу.

Позади них появился Патенталья.

– Потише, – сказал он, – потише. Говорил вам: не торопитесь.

– Что здесь произошло, – в ярости кричал Иван. – Как могло такое случиться за десять с чем-то дней, что нас не было? Похоже, тут уже много лет никто не живет.

– Я же пытался тебе объяснить, – терпеливо втолковывал Патенталья. – Помнишь? Временной разрыв. Мы там, в Нижней Земле, три дня пробыли, а тут, может, трижды тридцать лет прошли. А машины на переходе сломались, рассчитать было невозможно… Вот и приключилась такая беда!

Летка с ужасом глядела на развалины дома. Ивану и Патенталье пришлось взять ее под руки и увести силой, чтобы оторвать от картины, ошеломившей Летку своей немилосердной непоправимостью.

Возвращаясь к опушке леса, они прошли через другой конец села. Там сохранились только бледные следы людей, некогда живших здесь: полуразрушенные стены, покрытые мхом, каменные лестницы, которые больше никуда не вели, глазницы окон, сквозь которые на путешественников глядело ночное небо. Необожженный кирпич, из которого были построены амбары и сеновалы, вернулись к своей первоначальной безличности – от этих строений остались лишь невысокие земляные холмики, поросшие мясистым щавелем и ядовитым дурманом; в углах того, что когда-то было дворами, чернели ямы колодцев.

– Здесь никто больше не живет, – ужасалась Летка. – Где же все люди?

– Старики померли, молодежь разъехалась, – ответил Патенталья. – Поуходил народ, побросал деревни. Самое страшное, что никто их не выгонял, сами ушли.

– Вон там, в том доме, похоже, горит огонек, – сказала Летка, указывая на еще не разрушенный дом. – Пошли, посмотрим!

– Не сейчас, – остановил их Плешак. – Кто нас, незнакомцев, ночью пустит. Завтра пойдем.

На опушке леса сидели змей и колдунья-ведунья. Когда Иван с Леткой рассказали им об увиденном, они только покивали головами.

– Не хотела вам заранее говорить, – сказала волшебница. – Все равно вы бы мне не поверили. Вам надо было самим через это пройти, – она сочувственно посмотрела на Летку, которая все еще не могла прийти в себя и, совершенно сломленная, полными слез глазами глядела куда-то во тьму. – Вишь, как оно. Но у тебя хоть есть кто-то, кто тебя любит.

Летку эти слова будто пробудили ото сна – она подошла к змею, лежавшему у большого камня, и упала в его объятья. Они долго шептались, потом змей поднялся.

– Э, ну, – торжественным тоном начал змей, – пришло время прощаться. Здесь нам больше делать нечего.

Он остановился, подумал и обратился к Ивану.

– Ты обещал, что отведешь ее в вашу деревню. Вот, отвел, обещание выполнил. Ну, не все получилось, как ты задумывал. Что поделаешь, так на роду было написано. За Летку не беспокойся, я о ней позабочусь.

Он опять остановился, подыскивая слова.

– Мы с Леткой должны отправляться. Крыло у меня зажило, летать могу. Боюсь даже представить, во что превратилась моя пещера. Все меняется. Сами видите – новые времена наступили. Они ли пришли, или мы в них попали, все равно. Главное – ничего уже не будет таким, как раньше. Надо готовиться к переменам.

– Спасибо тебе за помощь, – сказал Плешак. – Надеюсь, еще свидимся.

Змей не ответил. Он повернулся к Летке и погладил ее по голове.

– Пойдем, моя маленькая, – нежно сказал он. – До нашей пещеры путь неблизкий. Сегодня у тебя был тяжелый день. Попрощайся с братом и с друзьями.

Все стали обниматься, обещая еще когда-нибудь увидеться, но слова эти звучали как-то неубедительно.

Летка и Иван стояли, не говоря ни слова, потом упали друг к другу в объятья.

– Пошли, – сказал змей, и Летка, рыдая, оторвалась от брата.

Змей взял ее на руки, побежал вниз по склону, оттолкнулся задними ногами от земли и развернул крылья.

Все смотрели им вслед, пока они не скрылись за лесом.

Ночь становилась все темнее; поле, лес, небо – все растворилось в густой как смола тьме. Потом за горами появился свет – это взошел месяц. Небо прояснилось. Теперь на горизонте проявились горы, бледные и полупрозрачные, будто стеклянные, но кружевная линия леса была видна только на фоне неба, ниже лес остался черным, растущим прямо из тяжелой почвы ночи.

– А постоялый двор, – вдруг спросил Плешак. – Ты думаешь, двор тоже…

– И его наверняка больше нет, – сказала волшебница. – Не стоит даже туда идти.

– Ну и ладно, – сказал Патенталья. – Ничего. У меня в одном месте закопана куча золотых – чего-нибудь придумаем.

– Было бы неплохо, если бы вы двое открыли мотель. С бензозаправкой, – оживилась предприимчивая волшебница.

– Это еще что такое, – спросил Иван.

– Пошли с нами, тогда узнаешь, – предложил Патенталья. – Ты будешь на колонке работать.

– Возьмите меня к себе официанткой, – сказала колдунья-ведунья. – Я такие бутерброды умею делать, пальчики оближешь.

Все замолчали. По летнему небу летели звезды, падали, царапали острыми лучами небесную твердь, высекая веселый искрящийся след во славу быстротечности и мгновенно исчезая.

– Персеиды, – пропищал ученый крыс, вылезая из мешка. – Метеориты. Сгорают после вхождения в плотные слои атмосферы. Говорят, что они крохотные – всего несколько миллиметров. Но летят быстро-пребыстро. Вон, смотрите, еще один! И еще! Целый рой! Говорю вам, это Персеиды. Значит, уже август месяц.

– Что он там пищит, – строго спросил Патенталья. – Опять псоглавцы появились?

Ученый крыс пошевелил усами.

– А что, об ужине никто не подумал?

Он стоял, поднявшись на задние лапки, и принюхивался к запахам, которые ветер приносил от черной громады леса. В той стороне кто-то другой тоже нюхал воздух – воздушные течения соударялись, переплетались.

– Уху-ху, – ухал в лесу Старый Филин. – По-моему, я слышу запах прекрасной жирной крысы. Старая Королева давно не отправляла гонцов. Хорошо бы хоть один прошел. Неужто нечего сообщить важного? У-ху!

Иван придавил крыса ладонью и запихнул его обратно, а мешок завязал веревкой.

 

8.

 

На следующее утро поредевшая компания проснулась, когда солнечные лучи уже пробивались сквозь кроны деревьев. Все выглядели хмурыми и недовольными, хватались за бока, потягивались, морщились, жалуясь на боль в пояснице.

– Я себя чувствую совершенно разбитой, все болит, – жаловалась колдунья-ведунья. – Как будто под грузом ночь проспала.

– Уж не навалился ли кто на тебя ночью, – пробормотал Патенталья. – Охотники бы нашлись.

– Глупости, – сказала волшебница. – Делать мне больше нечего. У вас, мужиков, лишь одно на уме. Тут вон весь свет меняется, неизвестно, что с нами будет, наша судьба под вопросом, а ты всякий вздор несешь: навалился…

Патенталья ничего не ответил.

Очевидно, всем было не до шуток.

Только Зуда весело летала от цветка к цветку, выделывая сложные воздушные пируэты.

– Пошли посмотрим, кто там живет на краю деревни, – нетерпеливо предложил Иван. – Может, что и узнаем.

Было жутко идти мимо жалких развалин жилых домов – кое-где виднелась дырявая кастрюля, чья синяя эмаль до сих пор обманывала бабочек, летящих к ней, поблескивал осколок разбитого зеркальца, на размытой грядке рос ядовитый гриб. Было понятно, где в доме когда-то находился очаг – между закопченными камнями все еще лежало немного золы, рядом валялся ржавый таганок. Все вокруг заполонил пырей, буйствовал хвощ, качалась осока; на камнях фундаментов грелись большие зеленые ящерицы.

Один дом и вправду, хоть и покосился, но еще держался. Под державшимся на честном слове балконом, украшенном старыми воробьиными гнездами, валялись рассохшиеся бочки, маслобойки и деревянные подойники; в сундуке со сломанной крышкой на куче тряпок лежала кошка. Рядом с сундуком на скамейке сидела старушка в черном платке и сыпала цыплятам кукурузные зерна. Но цыплята гораздо больше интересовались полетом большой мухи, которая кружилась над миской с кошачьей едой – они бегали за мухой, задрав головы, безуспешно пытаясь поймать ее, и бабушка ругала цыплят за это.

Иван, Патенталья и Плешак стояли у полуразрушенной стены, оставшейся от того, что раньше, видимо, было амбаром, и наблюдали за этой сценой – единственным знаком того, что жизнь в деревне все еще теплилась. Колдунья-ведунья обернулась и поглядела на равнину.

– Смотри-ка, – воскликнула она, – к старухе гости приехали.

Из черной машины, остановившейся в тени высокой раскидистой сосны, вышли трое – два парня и девушка и направились прямо к дому старухи.

– По-моему, не разбойники, – сказал Плешак. – Идут открыто, не прячутся.

– Не за нами, случаем? – спросил Иван.

– Они не вооружены, – сказал Патенталья. – Но нам все же лучше остаться здесь.

Пришедшие поздоровались со старой женщиной, расселись вокруг нее на небольшие треногие табуретки и принялись ей что-то объяснять. В руках они держали маленькие черные коробочки, повернутые к старушке.

– Записывают, – сказал Патенталья. – Эти коробочки чтобы голос записывать.

– Магнитофоны, – пропищал ученый крыс. – Наверняка они приехали, чтобы записать бабушкины рассказы – как оно было в прошлом. Ох, могу представить, сколько видов брынзы тут делали! Да еще сыр и твердая брынза! А мясо какое коптили! Обожаю такие рассказы! Я однажды попал в библиотеку института фольклора…

– У нас не вечер воспоминаний, – перебил его Иван.

Плешак нарвал горсть тутовника с колючего куста и положил несколько ягод в рот, но сразу же, скривившись, выплюнул.

– Прямо перекосило всего, – сказал он. – Ну и кислятина.

Патенталья заинтересовался муравейником, жители которого тащили зернышки к входу в свое жилище, и развлекался тем, что раскладывал на пути у муравьев небольшие преграды – мелкие камешки и сухие былинки. Муравьи продолжали собирать припасы на зиму, не обращая никакого внимания на неожиданное вмешательство.

Иван, стоявший с отсутствующим видом, углубившись в раздумья, вдруг махнул рукой, как будто отгоняя что-то от себя, и поднял взгляд на Плешака и Патенталью.

– Кстати, – сказал он, – давно хотел спросить, вот вся эта история со мной. Вы тогда закрыли постоялый двор, устроили засаду, схватили меня, потом совсем не удивились, когда я развязался, а потом внизу, в подвале, разрешили мне подсмотреть, что вы там делаете… Мне кажется, что все это было подстроено, что вы сговорились… не знаю, что и думать.

Плешак и Патенталья переглянулись.

– Ну, ладно, скажем, раз уж тебе так неймется, что остается делать, – улыбнулся Плешак.

– Ты прав, – добавил Патенталья. – А ты умнее, чем кажешься. Так и есть, мы сговорились. Хотели, чтобы ты с нами был. Нужен нам был, кто все опишет, когда-нибудь, все это, расскажет, как было, что было. И мы выбрали тебя. Ты молодой, вся жизнь впереди. Мы хотели, чтобы ты это сделал, запечатлел, так сказать, как мы жили, что делали, чтобы не забылось.

– Не обиделся? – весело спросила колдунья-ведунья и рассмеялась, но смех ее звучал как-то принужденно.

Иван только развел руками и ничего не ответил.

Все сидели и молчали, время от времени посматривая на одинокий домик и на людей, сидевших на запустелом дворе.

Наконец, Ивану это надоело.

– Сколько нам тут еще ждать, – спросил он. – Что эти там делают?

– Я схожу узнаю, – решилась колдунья-ведунья. – Только вы тут сидите, не показывайтесь.

И она при помощи нескольких платков, извлеченных из сумки и нескольких мазков, сделанных тушью для ресниц, превратилась в цыганку-нищенку, какие когда-то ходили по деревням побираться, попутно прихватывая плохо лежащее яйцо.

 

9.

 

– Вы из полиции? – возбужденно спрашивала колдунья-ведунья, превратившаяся в цыганку-нищенку. – Меня муж убить хочет. У него ножище огромадный – вот такой! А какими словами меня обзывает непотребными, я и сказать не могу! Если вы из полиции…

– Нет, мы не по этой части, – перебил ее один из сидевших рядом со старухой. – Мы из института фольклора. Мы по всяким поверьям, по сказкам.

– А давайте я вам по ладони погадаю.

– Нет, не надо, в другой раз.

– Ладно, а можно я посижу, послушаю?

– Сиди, только молчи, когда бабушка говорит. Ну, бабуся, вспомни-ка, как тогда жилось, в старину, о чем в деревне говорили, какие сказки были.

– Эх, ребятки, – принялась рассказывать старуха, – уж такие времена были, что все было, колдуньи были, в лесу кикиморы водились, псоглавцы, упыри – Боже, спаси и сохрани! – всякая нежить да нечисть. И змеи были, девушек да невест воровали, утаскивали в свои пещеры, там, в горах, и жили с ними, бесстыдники, как вам сказать – будто муж и жена, охальники! И в нашей деревне, говорят, раз случилось такое – змей схватил девушку, как бишь ее, Леткой звали что ли, как-то так, уж не припомню теперь, так вот, схватил и унес куда-то на край света, поди знай, куда. А брат ее решил за ней пойти, спасти чтобы, ее найти, значит, а змея убить.

Тут бабушка остановилась в нерешительности, углубившись в воспоминания.

– Попробуйте сыру, детки, сказала она вдруг. – У меня и пирог есть, с травкой, с крапивой, сама испекла. Травы вокруг сколько хочешь, вот я и собираю по полянкам, растет на кучах, где сеновалы раньше были, конюшни.

– А что со змеем стало и с этой, как ее, Леткой и с ее братом?

– Эх, детки, все позабыла, память дырявая стала, ничего не держит. Не помню, чтоб мне пусто было. Что там с ними дальше было, говорили что-то, да позабыла я…

– Ну, ладно, бабуся, а как ты думаешь, и вправду жили такие – змеи, как ты говоришь, колдуньи…

– Как не верить, сынок, конечно, жили, ими все кишмя кишело, леса, поля. К роднику пойдешь, непременно встретишь кого-нибудь, у лопуха лист отвернешь, там внизу, у речки, а под ним фитюлька такая, сама невеличка, а зато язык здоровенный! Ночью выйдешь – а они на тебя
из-за дуба смотрят, следят. Много всяких было, по чердаку, по подвалу, везде бывало так и шмыгают. В лес пойдешь по дрова, а они так и стоят по дороге – на тебя таращатся, хвостатые, черные и не боятся, не убегают. Каких только не было. Были колдуньи-ведуньи, были еще… дай Бог памяти, колдуньи-ведуньи, нет, про этих я уже сказала, другие – колдуньи-грызуньи и еще одни, как же их…

– Колдуньи-прыгуньи, – вмешалась цыганка-нищенка.

– Верно, дочка, дай тебе Бог здоровья, точно, – колдуньи-прыгуньи. Всяких, детки, тварей да гадов хватало. Были, как не быть! Тьма–тьмущая, везде их прорва была, своими глазами видела, это вам не сказки какие.

– Хорошо, бабуся, – настаивал ученый исследователь из фольклорного института. – А теперь, сейчас, они тоже есть?

– Ох, сыночек, – вздохнула старушка, откуда им нынче-то взяться? – Глянь, сколько отравы везде по полям сыпят, порошки всякие от куколи, от пырея, от червяков, от жуков, как они называются, пестициды, или пустициды, все живое потравили. Ни пырею, ни куколю было не выжить, а тем и подавно, какое там, бедным этим животинкам, зверькам этим грешным, несчастным душам. Все опустело, сынок, все ушло невесть куда, ничего не осталось.

– Кто знает, может, что и осталось, – внезапно выпалила цыганка и, сама испугавшись сказанного, прикусила язык и втянула голову в плечи, будто ожидая, что ее сейчас изругают.

Но все только укоризненно на нее поглядели.

– Что же вы пирогов-то не отведали, – воскликнула старушка. – Берите, берите. Хоть мука покупная, а пекла сама, подовые пироги-то. Угощайтесь!

Тут цыганка-нищенка неожиданно встала, оправила юбки, повязала покрепче платок, поклонилась и стала напевать:

– Ну что ж, люди добрые, простите, коли чем не угодила, не обессудьте, будьте здоровы, живите богато, счастья вам да благополучия. Дай вам Бог всего, что только душа пожелает, детей полон дом, пусть у вас коровы телятся, овцы ягнятся, куры несутся…

И пошла себе. Она шла, а шитые серебром шали на ней стали разворачиваться и развеваться, хотя ветра не было, они колыхались, сияли, переливались и постепенно превращались в некие прозрачные крылья. Ученые исследователи фольклора не верили своим глазам: пестрая цыганка-нищенка превращалась – средь бела дня! – в большого-пребольшого кузнечика. Он подскакивал, подпрыгивал, хоп-хоп, топ-топ, скок-скок, прыг-прыг и, расправив крылья, полетел в сторону развалин заброшенной деревни, к полям и лесам, и вот уже его и след простыл, поминай, как звали. Э-ге-гей!

 

Приложение

 

ПОДБОРКА СОСТАВЛЕННЫХ ИВАНОМ ВЫПИСОК, НАЙДЕННАЯ В ЕГО АРХИВЕ[1]

 

Драконы живут в сухих и бесплодных пустынях, но при этом отличаются от других подобных тварей, встречающихся там – змей и ящериц. Тело дракона покрыто чем-то вроде чешуи, вернее сказать, твердыми пластинками из ороговевшего вещества, расположенных на теле так, что они частично перекрывают одна другую (подобно тому, как укладывают черепицу на крыше) – по направлению от головы к хвосту. Такое расположение пластин дает дракону возможность легко передвигаться по неровной поверхности, придавая телу необходимую гибкость и позволяя ему часто менять направление движения. Этот защитный слой позволяет драконам без труда протискиваться в различные ямы и расщелины в земле. Их обычным логовом является пещера, которую нетрудно обнаружить по разносящемуся вокруг запаху мускуса.

 

Ulisse Aldrovandi: «Historia naturalis, Ornithologiae, De animalibus insectis, De reliquis animalibus exanguibus, De piscibus, De Quadropedibus solipedibus, Quadrupedum omnium bisulcorum, De quadropedibus digitalis viviparis, Historia serpentum et draconum», Bonimiae, Typis Nicolai Tebaldini, 1642.

 

Сравнивая различные достоверные источники, можно прийти к выводу, что не существует единого вида драконов. Мы хотим сказать, что доказательства существования таких созданий весьма многочисленны, но в то же время имеются большие различия в их описании в разных книгах и изображении в доступных нам иллюстрациях. Вероятнее всего, что существует несколько видов этих чудовищ и что эти виды весьма различаются между собой. С большой долей вероятности можно сказать, что существуют драконы, ползающие на брюхе (как огромные змеи), передвигающиеся на четырех лапах (как ящерицы) и обладающие крыльями и могущие летать. Несмотря на то, что этот последний вид чаще других встречается в сказках, бытующих среди простого народа, он, несомненно, крайне редко встречается в природе.

 

Julius Obsequens: «Des prodiges. Plus trois livres de Polydore Vergile sur la m?me mati?re», traduits du latin en fran?ais par Georges de la Bouthi?re, Lyons: Jean de Tournes, 1555.

 

Говорят, что эти существа (т.е. драконы), могут вступать в связь с женскими особями человеческой породы. Крайне распространены рассказы – чаще всего на Востоке – о похищениях драконами девушек и молодых женщин. От такой связи, по мнению многих, не может быть потомства, но в некоторых областях тех дальних стран показывают детей с некоей отметиной на голове или теле, про которых утверждают, что они являются плодом таких противоестественных отношений. Иногда за показ таких детей с путешественников требуют известную небольшую сумму денег в качестве своего рода милостыни.

 

Athanase Kircher: «Arca No? in tres libros digesta», Amstelodami, ex Officina Janssonia Waesbergiana, 1675.

 

По поводу величины драконов существует множество мнений. В одном православном монастыре на горе Синай нам показывали шкуру дракона, которая была с весьма высокого человека, но существуют отдельные свидетельства, по которым эти существа могут вырасти до баснословных размеров. Видимо чем дальше к югу, тем представления о драконе становятся все менее реальными, что возможно связано с теплым климатом, царящим в тех краях.

 

Giambattista Ramusio: «Navigazioni e viaggi», Venezia, 1550

 

У моряков в обычае, поймав крокодила, содрать с него кожу. Высушив, они продают ее торговцам, которые возят их в дальние страны, лживо утверждая, что это кожа дракона.

 

Bernhardus de Breydenbaсh: «Peregrinationes in terram sanctam, Spire, Pierre Drach», 1490.

 

Сатана в облике козла сидит на позолоченном троне – у него пять рогов, один из которых горит, и от которого зажигают все остальные огни сборища. С правой стороны от него находится царица собрания, богато одетая, с короной на голове и с распущенными волосами, она тоже сидит на троне. В руках она держит пук змей. Слева от Сатаны, на третьем троне, сидит монахиня, которая также держит в руках пук змей, а ее трон украшают несколько жаб. Пять колдуний под деревом играют на разных инструментах: флейте, волынке, скрипке, лире и лютне. В это время на сборище прибывают другие колдуньи, в основном верхом на палках и метлах. Некоторые приезжают верхом на козлах (и везут с собой по двое детей, которых они украли или заворожили и которых они принесут в жертву Сатане), а есть и такие, что прилетают на драконе. Эти последние, как кажется, считают такую привилегию за особую честь и видимым образом выказывают свою радость.

 

Antonio Fuente la Pe?a: «El Ente dilucidado. Discurso unico novissimo que muestra ay en naturaleza Animales irracionales invisibles, y quales sean», Madrid,1676.

 

Во время нашего путешествия мы отметили один странный обычай, как можно предположить, сохранившийся с языческих времен. Во многих деревнях этой области юные девушки пятнадцати-шестнадцати лет «убегают» из родных домов в дома полюбившихся им юношей с молчаливого согласия своих родителей. Когда девушка убегает (обыкновенно ночью), в ее доме и в окрестностях разносится – с большим шумом – весть о том, что «ее похитил змей», несмотря на то, что все соседи знают, что это выдумка. Девушка остается в доме юноши, а до свадьбы дело доходит только через год или два, часто после того, как у молодой пары появится незаконнорожденное дитя. Это, несомненно, еще одно доказательство того, что святые поучения христианской веры в этих краях все еще борются с языческими нравами.

 

о. ?еодосій, архимандритъ монастыря Св. Троицы: «Путешествіе по Северной Румеліи и Фракіи», Санктъ Петербургъ, изданіе Санктпетербургскаго славянскаго благотворительнаго общества, Типографія Императорской Академіи Наукъ, 1880.

 

Своего рода компромисс между принципами эндогамии и экзогамии представляет собой обычай ритуального похищения женщин из другого племени в среде, где господствует принцип эндогамии. В качестве иллюстрации к этому утверждению можно привести специфическую форму похищения – так называемое «похищение драконом», отмеченное во многих областях Центральных Балкан – Албании, Эпире, Македонии, Северной Греции. В этих краях существуют многочисленные предания, в которых говорится о драконах, похищающих девушек и утаскивающих их в свои пещеры. За этими верованиями, несомненно, скрываются некие обряды, необходимые для того, чтобы смягчить или обойти запреты на заключение браков между представителями разных племен. Среда, в которой действует закон о заключении брачных союзов исключительно между представителями одного племени, «обходит» это препятствие с помощью ритуала «похищения драконом», т.е. с помощью переноса вины на существо более высокого порядка, не подпадающего под действие человеческих законов. Несомненно, что того же происхождения и обычаи, которые многие антропологи отмечали на некоторых островах Полинезии и Микронезии у племен, практиковавших эндогамию: в рамках этих обычаев в определенное периоды (летнее равноденствие, время полнолуния и т.п.), девушка оставалась ночью одна на берегу, чтобы ее похитил «морской дракон».

 

Sir Thomas Kirkwod: «The Close and the Removed. About the remains of endogamy and exogamy in the beliefs and customs of Balkan peoples», London, Dragon Press, 1898.

 

Все вышеприведенные факты дают нам право предположить, что в конце матриархата возникает столкновение между матрилинейным и патрилинейным пониманием первенства при наследовании. Патрилинейное понимание, как показано в приведенных примерах, победило, но еще долго, в некоторых ритуалах, в верованиях, в сказках прослеживается его неприятие со стороны тех слоев общества, которые были склонны рассматривать право наследования как продолжение женской линии. Это можно наблюдать в многочисленных сказках (записанных в центральных областях Балкан, особенно в Македонии, Эпире и Фессалии) о ребенке, рожденном от связи между замужней женщиной и драконом. Характерно, что этот ребенок – всегда самый младший в семействе. В этих случаях дракон является посредником, оспаривающем роль супруга, «отца семейства» в его функции единственного продолжателя семейной линии. Такого ребенка обычно называли «сыном дракона» и – судя по соответствующим сведениям, которые можно получить из таких сказок и других фольклорных материалов – он обладал, сравнительно со старшими братьями, некоторыми привилегиями при наследовании семейного имущества.

 

Wilhelm von Magdenburg: «Existierte das Matriarchat? Anthropologische Studien ?ber das Gewohnheitsrecht», Leipzig, Alrauna Verlag, 1909.

 

В центре мира стоит древо жизни. Под ним закопано сокровище, а хранитель того сокровища – змей. По этой причине в рукописях древних алхимиков Среднего Востока и Западной Европы змей связан с золотом – он ассоциируется с таинственной аурой, которой окутана формула, долженствующая указать путь, ведущий к благородному металлу.

 

А.Н. Афанасьевъ: «Древо жизни и его хранитель зм?й. Фольклористическія изследованія.» Москва, Типографія Созонова, 1913.

 

Известное изречение Парацельса «Как вверху, так и внизу» можно привести в связи с космологическими представлениями, встречаемыми в записанных на Балканах волшебных сказках. В этих сказках существует Верхняя Земля и Нижняя Земля, причем основное действие разыгрывается в Верхней Земле как исходном уровне ориентации в вертикальной космизации пространства. Естественно, перед нами стоит вопрос, какой культурный слой является более древним: тот, в котором созданы эти народные сказки, или тот, в котором определены основы алхимии? Но такой способ мышления ведет к упрощению проблемы; навязываемое решение является, в сущности, результатом взаимодействия между двумя точками зрения, одна из которых – весьма распространенная и принимаемая широким кругом малообразованного населения, а другая – принятая в узком кругу ученой элиты. Они взаимно дополняют одна другую: алхимия подпитывалась фундаментальным опытом народных преданий, но при этом, несомненно, влияла на их дальнейшее изменение и углубление.

 

Anna de Troyes: «Le Dragon et la Coupe d'or. La presence de l'alchimie dans le folklore des Balkans», Paris, Payot, 1955.

 

Вообще в славянской мифологии Верхняя Земля и Нижняя Земля – это часто встречающиеся космологические картины двух существующих параллельно миров. Основное различие между ними состоит в определении времени: в Верхней Земле властвует мифологическое, а в Нижней – историческое время. При этом бросается в глаза, что первый из уровней этой вертикально организованной системы миров ближе к воззрениям как героев сказки, так и к воззрениям общего нарративного сознания. Уровень Верхней Земли – это всегда уровень, на котором разыгрывается действие, в то время как уровень Нижней Земли – это уровень, достигаемый только в исключительных обстоятельствах, в результате неожиданного поворота событий, т.е. случайного стечения обстоятельств, что напоминает космологические представления догонов, которые считают, что существуют семь поверхностей Верхней Земли, соответствующие семи поверхностям Нижней Земли, причем переход из одной в другую область этой вертикальной структуры осуществляется только в исключительных случаях.

 

Gaston Doremieux: «L'image du Cosmos dans le folklore slave», Paris, Flammarion, 1925.

 

В этом отношении страх перед темной угрожающей силой родителя может быть спроецирован на образ любого животного-похитителя. Ребенок в первую очередь осознает свою незащищенность по отношению к родителям – сознание маленького человека рассматривает их в качестве своевольных хозяев, чье отношение находится вне его возможностей понимания и предвидения. В детских фантазиях (в которых смешиваются послеродовая травма и первый опыт, полученный при столкновении с реальностью), а также в мифологическом воображении прошедших веков эта проекция создает дракона с его ролью похитителя, уносящего добычу в свою пещеру. Фаллосоподобный облик змея и общеизвестная символика пещеры как «утробы Земли», представляют собой выраженное содержание этого образа, в котором – в латентном виде – находит свой выход детский страх перед угадываемыми им сексуальными отношениями между родителями.

 

M?lanie Klein: «L'enfant menac?. Mythes et legendes interpr?t?s par la psychoanalyse». In: Les Tr?sors de Subconscient, Paris, P.U.F., 1952.

 

Мы не знаем смысла дракона, как не знаем смысла Вселенной, но в его облике есть нечто, что отвечает фантазиям людей, и по этой причине дракон появляется в разных эпохах и на разных географических широтах. Он, можно сказать, необходимое чудовище, а не преходящее и случайное, как, например, химера или катоблепас.

 

Jorge Luis Borges y Margarita Guerrero: «Manual de zoologia fantastica», Mexico, Fondo de Cultura Econ?mica, 1957.

 

Не слыхано это, не видено,

Чтоб девушка в змея влюбилася!

Не жить нам с тобой, дева, рядышком,

Не вить нам с тобой, дева, гнездышка,

Не пестовать, дева, нам детушек!

 

Д. Г. Молеровъ: «Змейова невеста, оперна идилия в три действия», София, Кооперативна печатница «Едисонъ», 1923

 

Когда б я мог украсть тебя, как змей,

позвав на помощь мрак и ветер.

Да, я бы гадким стал и ненавистным,

презренным – ну и что?

Я был бы счастлив хоть одно мгновенье

от этой кражи дикой, дерзкой.[2]

 

Блаже Конеский: «Стихи», Скопье, «Кочо Рацин», 1953

 

Услышал змей из облаков, как закричала Гюзель, и в тот же миг обернулся огромным орлом, напустился на Гюзель, схватил ее когтями, посадил себе на спину и взвился, долетел до высокой горы и принес ее в пещеру, где он жил, чтобы стала она ему прекрасной невестой. Когда орел поднимался, вскричала Гюзель громогласно, услышал ее царев сын, услышал и добрый молодец Патенталья (так звали молодца), и увидели они, куда унес ее орел.

 

Марко К. Цепенков «Народные сказки (волшебные сказки)», Скопье, «Македонска книга», 1972

 

Сколько выдумок, сколько произвольных толкований, сколько беспочвенных заключений! Если бы их видел змей! Почему нужно от каждой вещи требовать скрытого значения, неужели необходимо выискивать в каждом образе и каждом поступке некое другое содержание? Только пережитое мною в те времена является правдой, самой истинной истиной, достойной уважения, все остальное – праздное мудрствование!

 

(Анонимное примечание – возможно, комментарий Ивана к некоторым высказанным здесь мнениям).

 

Послушать эти сказки – так и каша из топора бывает!

 

(Приписка на полях другим почерком – возможно, ее сделал Mus Rattus?)



[1] В настоящее время хранится в археографическом собрании рукописей, старопечатных и редких книг при Национальной Университетской Библиотеке им. Св. Климента Охридского в Скопье.

[2] Перевод С. Гандлевского

© Македонский культурный центр